Невеста в наследство. Когда часики тикают для него

25 декабря. 7 дней до новой жизни

Ира молча отступила, пропуская его в квартиру. Они прошли в дальнюю от Пашиной комнату, и она мысленно поблагодарила себя за то, что оставила музыку — даже если сын проснется, есть шанс, что он не услышит их разговора.

Доставая бокалы и бутылку вина, Ира думала, что алкоголь, возможно, поможет ее мозгу перестать лихорадочно пытаться понять, что вообще происходит.

Дима взял у нее бутылку, разлил вино и замолчал, явно не зная, с чего начать.

— Давай выпьем за то, что ты такая красивая и необыкновенная, Ира, — наконец произнес он, поднимая бокал.

Она не выдержала, стараясь говорить шепотом и не в силах сдержать эмоции, почти прошипела:

— Да что вообще происходит? Что ты здесь делаешь вообще? Мы пять лет вместе работаем, ничто не предвещало, а теперь ты вдруг заглядываешь в глаза и в полночь появляешься у меня на пороге. Я не понимаю, Воронцов, что за игры.

Дима знал, что она почувствует ложь, поэтому нужно подбирать слова, которые соответствуют действительности, хотя бы отчасти. Он осторожно ступил на этот тонкий лед:

— Ира, я здесь, потому что очень хочу, чтобы ты мне доверяла. Это нужно обоим. Да, я не могу стереть свою репутацию… и правда люблю женщин, в целом, потому что в каждой есть что-то уникальное. Вот, например, ты… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я всегда знал, что ты особенная, просто не знал, как сказать об этом. Ты же сама все воспринимала в штыки. И сейчас я рад, что у нас появилась общая цель — подготовить для биг-боссов оптимальное решение. Наша презентация — только начало.

Ирина прислушивалась к своей интуиции. Красивый мужчина, приятный, умный — мечта! — сидит напротив, уехал к ней от роковой красотки, говорит комплименты. Почему она не верит? По привычке во всем ищет подвох? Даже если это какая-то его игра или корысть, чем она рискует? Карьерой? Вряд ли. Им всем выгодно, чтобы никто не узнал, что они слегка расставили акценты при выборе данных… Влюбиться и наделать глупостей? Даже интересно, она вообще когда-нибудь сможет отключить голову? Если бы она могла поверить Диме, он мог бы стать Паше дружеским взрослым, который поддержит в любой ситуации… Но как там оказаться? Откуда вообще берется доверие к людям?

Словно отвечая на ее мысли, Дима продолжал:

— Ира, давай просто поверим друг другу. Нам обоим это сложно, я знаю, слишком мешает ум и жизненный опыт. Но раз уж мы здесь, я знаю, что нам делать.

Ира вопросительно подняла взгляд. Усталый и почти трезвый, Дима был совсем не похож на привычного упакованного в костюм гламурного клерка. Она поняла, что очень хочет верить этому плюшевому, уязвимому Диме.

— Дима, уже поздно. Давай мы выпьем за доверие, а что нам делать, ты расскажешь мне завтра, — она взяла свой бокал.

— Нет, Ира, дай договорить. Я знаю лучший способ завоевать доверие. Это… — он на секунду замялся. — Только сразу не отказывайся, пожалуйста. Если ты минуту подумаешь, ты сама поймешь, что так и есть. Лучший способ укрепить доверие — это… секс.

Ира подумала, что ослышалась:

— Что?!

Дима смотрел прямо в глаза и продолжал, будто не слышал вопроса:

— Потому что в постели люди такие раздетые, беззащитные и максимально настоящие. И чтобы обоим было хорошо, каждый должен думать не только о себе. И это такое доверие, которое не из головы, а телом, это…

— Я согласна, — шепотом перебила его Ирина, не веря, что она действительно сказала это вслух.

— Тогда, — Дима взял бокал, растерянный от того, как все оказалось просто, — давай начнем с брудершафта, который мы пропустили.

Руки с бокалами переплелись, их взгляды встретились, все еще с недоумением от происходящего, но предвкушение, страх, возбуждение — все смешалось в одно неконтролируемое притяжение, которое выключило голову и заставляло повиноваться ощущениям.

Не отрывая взгляда, они сделали глоток вина почти синхронно, Дима медленно наклонился и нежно коснулся ее губ. Поцелуй был осторожным, почти целомудренным, но в нем было столько невысказанных обещаний, что у Ирины закружилась голова. Дима отстранился, в его глазах было что-то новое — уязвимость и удивление, словно он и сам не ожидал от себя и Иры того, что они делают.

— Ира, — прошептал он, касаясь ее лица. — Ты даже не представляешь, какая ты красивая.

Она хотела сказать что-то саркастичное, защититься привычной броней иронии, но слова застряли в горле. Вместо этого она подалась вперед и поцеловала его — уже смелее и требовательнее.

Дима ответил с неожиданной страстью, притягивая ее ближе. Его руки скользили по ее спине, по плечам, зарывались в волосы, словно он хотел убедиться, что это действительно происходит и перед ним живая и настоящая Ира. От этих прикосновений она чувствовала, как внутри нарастает жар, растапливая годы самоконтроля и сдержанности.

Они целовались все более жадно и нетерпеливо, одежда стала казаться лишней, ненужной преградой. Пальцы Димы нашли молнию ее платья, и она тихо выдохнула, когда прохладный воздух коснулся обнаженной кожи.

— Ты уверена? — прошептал он, глядя ей в глаза с обожанием.

— Да, — просто ответила Ира, и в этом коротком слове было столько решимости и желания, что у Димы перехватило на мгновение дыхание от возбуждения.

Стараясь задержаться в этом моменте – удивления и от невероятности происходящего – он продолжал очень медленно раздевать ее, словно разворачивая драгоценный подарок. Каждое прикосновение его пальцев запускало в Ире новую волну дрожи, а поцелуй обжигал кожу.

Ирины руки исследовали его тело, еще скрытое одеждой, она расстегивала рубашку, пуговицу за пуговицей, открывая широкую грудь и плоский живот, физически наслаждаясь силой и теплом его четко очерченных мышц.

— Ты офигенная, — шептал Дима между поцелуями.

Она не отвечала — слова казались лишними, неуместными в этом потоке чистой физической гармонии. Вместо слов Ира будто позволила своему телу отвечать — через прикосновения, тихие вздохи, трепет, который она не могла и не хотела скрывать. Она забыла про спящего сына, свои комплексы по поводу тела и недавние слезы обиды, и просто давала Диме проявлять что-то такое, о чем сама не помнила – чувство желанности и сиюминутной власти над мужчиной, за несколько минут до того, как стать одним целым перед неотвратимо надвигающимся фейерверком.