Невеста золотого дракона

Пролог

Карета летела по лесной дороге, обезумевшие кони выбивали дробь копытами по камням, и Леоналле казалось, что каждый толчок отдаётся у неё в позвоночнике тупой, ноющей болью. За спиной, где-то там, за поворотами и просветами между деревьев, оставалось их королевство — то, которое ещё утром имело имя Эмерлан, а теперь превратилось в пепел и крики умирающих. Она сидела, прижимаясь к обитой тёмным бархатом стенке кареты, и смотрела на младших сестёр, стараясь не думать о том, что видела перед тем, как отец приказал им уезжать.

Леоналле было двадцать лет, и она знала, что красива. Это знание никогда не приносило ей радости — скорее, тяжёлую обязанность, потому что красота принцессы не принадлежит ей самой. Чёрные волосы, спадавшие на плечи тяжёлой волной, казались в сумраке кареты почти синими, а глаза — редкого, глубокого синего цвета, похожего на предгрозовое небо, — смотрели на мир с той спокойной твёрдостью, которую воспитали в ней годы при дворе. Её лицо было правильным, точно выточенным из слоновой кости, но сейчас в нём не осталось ни гордости, ни величия — только ледяной страх, который она отчаянно пыталась скрыть от сестёр.

Стефания, которой едва минуло восемнадцать, сидела напротив и кусала губы. Тёмные волосы, такие же, как у старшей сестры, были растрепаны и висели тяжёлыми прядями вокруг бледного лица. Зелёные глаза её смотрели вперед, и Леонелла понимала её чувства. Стефания не была красива, как старшая сестра, но лицо её было хорошеньким, хоть и менее приметным.

Милена, самая младшая, шестнадцати лет, съёжилась в углу, и молчала так, как молчат только те, кто уже исчерпал все слова. Волосы её — почти белые, — обрамляли лицо, которое нельзя было назвать привлекательным. Но серые глаза её, огромные на этом блёклом лице, были живыми — слишком живыми для девочки, чей отец только что погиб в бою, а брат — сражён мечом царя-дракона.

— Он сказал ехать в Галей, — прошептала Стефания, и голос её дрожал. — К королю Эрмену. Он ждёт нас.

— Он ждет нас, если карета доедет, а наши преследовали не догонят нас, — поправила Леоналла спокойно, хотя внутри у неё всё сжималось.

Карета, возможно, и доехала бы. Кучер был старым слугой, знавшим каждую дорогу в королевстве. Но из-за поворота, когда солнце уже начинало клониться к закату и тени деревьев вытягивались, словно пальцы мертвецов, они услышали топот копыт — всадником было не два и не три, а десятки, может быть, сотня. Тяжёлая кавалерия, не их — вражеская.

— Он нас найдёт, — выдохнула Милена, и слёзы навернулись на её серые глаза. — Он ищет нас. Отец говорил, что ему нужны мы.

Отец говорил многое перед тем, как надеть доспехи в последний раз. Он говорил, что царь-дракон Кассиан не может утвердить свою власть над завоёванными землями, пока не женится на принцессе свергнутого дома. Древний закон, магия крови, сакральный брак — Леоналла не до конца понимала механизмы этой власти, но знала главное: если дракон получит одну из них, королевство падёт окончательно. И тогда все, кто выжил в этой войне, навсегда признают его своим господином.

Она лучше умрёт. Они все лучше умрут.

Копыта застучали громче. Кучер хлестнул лошадей, но это не помогло — всадники вырвались из леса с обеих сторон, и Леоналла успела заметить в щель между занавесками золотые драконьи знамёна. Затем раздался выстрел арбалета, короткий и сухой, как треск переломанной кости, — и карета резко накренилась, заскрипела осями и остановилась с окончательным, смертельным скрипом.

Тело кучера с глухим стуком свалилось наземь.

— Молчите, — сказала Леоналла шёпотом, и голос её был твёрже, чем она сама ожидала. — Что бы ни случилось — молчите. Ни слова о том, кто мы.

Слава богу существует древний обычай, который всегда раздражал принцесс, но сейчас стало понятно, насколько был мудр тот, кто ввёл этот обычай. Принцессы никогда не появлялись на людях, не покрыв лица. Их не знали в лицо даже придворные, пока они не выходили замуж, и Леонелла возвела хвалу богине, надеясь, что это может спасти и их, и несчастное королевство Эмерлан.

Стефания кивнула, прижимая ладонь ко рту. Милена закрыла глаза и сжалась в комок, будто пытаясь стать невидимой.

Снаружи слышались голоса — гортанные, самоуверенные голоса победителей, которым только что досталась лёгкая добыча. Кто-то спрыгнул с лошади, шаги захрустели по гравию, приближаясь к дверце кареты. Леоналла выпрямила спину, сложила руки на коленях и лицо её стало холодным, отстранённым, почти скучающим. Внутри же сердце билось так сильно, что она боялась, что его стук услышат снаружи.

Дверца распахнулась.

Свет заходящего солнца ударил в лицо, и на мгновение Леоналла ослепла, но когда зрение вернулось, она увидела своего врага.

Он стоял, слегка наклонив голову, чтобы заглянуть внутрь кареты, и был так красив, что эта красота казалась оскорблением. Волосы были цвета чистого, расплавленного золота, без единого тёмного или рыжего оттенка, и падали на плечи тяжёлыми прядями, и в них отражался закатный свет. Лицо его было точёным, почти безупречным: высокие скулы, прямой нос, чёткая линия подбородка. Но глаза — золотые, каких не бывает у людей, выдавали в нём не человека, хоть внешне он и казался им. В этих глазах не было ни тепла, ни любопытства — только холодная, расчётливая жестокость того, который убивал столько раз, что перестал считать.

На груди его, поверх чёрного кожаного доспеха, висел щиток с выгравированным золотым драконом — герб дома, который только что сжёг её королевство.

Леоналла узнала его. Она никогда не видела царя-дракона Кассиана в лицо — только слышала его описание в рассказах беженцев. Но она знала, что это он. Нельзя было спутать глаза убийцы своего отца ни с чьими другими глазами.

— Три девушки, — сказал он негромко, и голос его оказался низким, почти ласковым, что было страшнее любого рыка. — Едут в карете, без охраны, недалеко от границы. Интересно.

Он переводил взгляд с одной на другую, и Леоналла чувствовала, как этот взгляд изучает её лицо, оценивает, запоминает. Она заставила себя не отводить глаз.