Невинная для Демона

Глава 5

ЛИЛИЯ

Все будние дни я выстраиваю маршруты. Главный коридор? Только если там давка. Лестница в старом корпусе? Дольше, но безопаснее. Моё боковое зрение теперь работает на пределе: чуть мелькнул чёрный цвет в толпе — я уже сворачиваю в ближайший проём, будто спасаясь от удара.

Я — мышь в лабиринте, где главный кот — Дамьен Чернышевский. И я слишком хорошо знаю, что стоит ему захотеть — он меня настигнет.

А Инга не даёт покоя. Она преследует меня, приглашая в клуб.

— Лиля, все идут! Наша группа. Ты что, нас обидеть хочешь?

Не оставляет в покое в столовой, в библиотеке, следует до самой двери моей комнаты в общежитии, как навязчивая мелодия, от которой невозможно отмахнуться.

— Ну пару часов! Потанцуем, пообщаемся, и домой!

Я отмахиваюсь, но жест выходит вялым, почти виноватым. У меня есть новая картина. Идея родилась в ту же ночь, после его слов, и жжёт изнутри, как незаживающий ожог. Это будет не нежность. Это будет сила. Сила матери, закрывающей дитя от бури за окном. Густые, смелые мазки, тёмные тона, свет только на лице ребёнка. Я хочу это нарисовать. Хочу это вытащить из себя, выдавить на холст. Хочу доказать… нет, не ему. Себе.

Но Сорокина обижается. Перестаёт болтать на парах, отворачивается, когда я сажусь рядом, будто между нами выросла прозрачная, но ледяная перегородка. Эта стена от единственного человека, который со мной заговорил, давит сильнее любых уговоров и страхов. Я чувствую себя предательницей.

— Ладно, — сдаюсь в четверг утром, ощущая, как внутри что-то с треском ломается.

Лицо Инги озаряется такой ликующей победой, что мне становится не по себе, будто я только что подписала контракт, не прочитав мелкий шрифт.

— Я приду. Но ненадолго.

— Конечно! — почти визжит она, хватая меня за руку. — Обещаю, тебе понравится!

А по дороге домой меня накрывает новая волна паники, липкой и удушающей. Во что одеться? Мой гардероб — это удобные платья, джинсы, свитера. Вещи для учёбы, для прогулок, для души. Не для клубов, где царит особая, тёмная и дорогая эстетика.

У меня ничего такого нет. Мысль, что я приду туда «белой вороной», в своём простом платье, заставляет всё внутри болезненно сжиматься. Хочется развернуться и отменить всё прямо сейчас. Но отступать поздно. Сорокина так обрадовалась. Чересчур, словно выиграла в лотерее. Этого немного настораживает. А я уже сказала «да».

Пятничная пара заканчивается. Измотанная неделей бегства и постоянной внутренней дрожью, выхожу в коридор, опустив голову, будто так меня не заметят, и почти сразу врезаюсь во что-то твёрдое.

Но книги не падают. Кто-то ловко и крепко придерживает меня за плечи, не давая отшатнуться. И аромат… острый, как красный жгучий перец. Он накрывает мгновенно. Я узнаю его сразу. Сердце делает болезненный кувырок где-то в районе горла, сбиваясь с привычного ритма.

Медленно поднимаю голову. Мне приходится запрокинуть её довольно сильно, и от этого я чувствую себя особенно маленькой и уязвимой. Он такой высокий. Солнечный свет из окна позади него создаёт нимб вокруг чёрных волос, а лицо остаётся в тени, отчего выражение кажется угрожающим. В этих чёрных омутах вспыхивают маленькие, хищные огоньки. И губы Чернышевского растягиваются в улыбке. Не холодной, как тогда. В заинтересованной. Почти тёплой. Но от этого легче не становится.

— Лунина. Вечно куда-то мчишься, — говорит обыденно. Слишком спокойно, будто мы старые знакомые, а не жертва и тот, от кого она бегает.

Я молчу, застыв. Его пальцы всё ещё лежат на моих плечах, жаркие даже сквозь тонкую ткань блузки. Они прожигают кожу, оставляя след.

— Слушай, а не хочешь показать мне остальные свои работы? — вдруг спрашивает он, слегка склонив голову набок, изучая мою реакцию. — Чтобы доказать, что способна на большее, чем та пастельная картина с младенцем.

Вопрос настолько неожиданный и прямой, что на секунду выбивает из оцепенения, словно меня ударили током.

— Нет, — вырывается, благо голос чёткий, и в этой чёткости — последнее, за что я цепляюсь. — Мне нечего тебе доказывать. Прекрасно знаю, что несут мои картины.

Пытаюсь отвести глаза, опустить голову. Смотреть на него невозможно. Его аура — тяжёлая, удушающая — давит со всех сторон, лишая воздуха и мыслей.

Но Дамьен не позволяет. Его пальцы соскальзывают с моих плеч, и один из них — с холодным серебряным черепом — мягко, но неумолимо поддевает мой подбородок, заставляя снова поднять лицо, как не послушную куклу.

Наши взгляды встречаются.

На секунду всё исчезает. Шум коридора, свет, страх, здравый смысл. Есть только эта бездонная чёрная пропасть красивых глаз. В них нет насмешки сейчас. Есть что-то другое. Глубокое, тягучее, манящее и пугающее до дрожи. Я падаю в них, против своей воли. Сердце замирает, забывает биться. А потом срывается в бешеную, хаотичную пляску, стуча так громко и больно, что мерещится — он это слышит.

— Оправдание, — шепчет Чернышевский, наклоняясь настолько близко, что его дыхание смешивается с моим. Его пальцы на моём подбородке горят. — Ты просто стесняешься. Боишься, что я прав.

Слова, как ледяная вода, возвращают к реальности. Резко дёргаю головой, вырывая подбородок из хватки Дамьена. Кожа после его пальцев ноет, будто он оставил след не только на теле, но и глубже.

— Я не стесняюсь, — в тоне звенит неподдельное раздражение, смешанное с отчаянной попыткой защититься. Он задел самое больное — мою неуверенность после его критики.

Рывком открываю рюкзак, рука дрожит, нащупываю блокнот для набросков, вырываю клочок бумаги. Достаю ручку.

— Вот, — быстро строчу адрес. — Если так хочешь убедиться, приходи. Сегодня.

Протягиваю смятый клочок. На нём — адрес моей маленькой студии, одна комнатушка, но светлая. Я снимаю её на деньги выигранные в конкурсе. Моё убежище. Моя территория. Моё слабое место.

Дамьен медленно берёт бумажку. Смотрит на адрес, потом на меня, будто пробует эту информацию на вкус. Улыбка играет на его губах.