Невинная для Демона

Глава 6

ДАМЬЕН

Всю дорогу к Луниной я купаюсь в предвкушении, как в тёплой воде. Моя тачка рычит, низко и хищно, но я даже не замечаю, как на меня оборачиваются. Пусть смотрят.

В голове — выверенный план, разложенный по шагам. Частное пространство. Никаких свидетелей. Никакого шума. Идеальные условия, чтобы включить всё своё обаяние на полную и методично снизить её дурацкие защитные барьеры.

Она — простушка с блокнотом в сердечках, наивная до смешного. Такие ломаются быстро. Такие влюбляются за вечер. Этого добиться не сложно. Даже скучно.

Сделаю так, что сама потянется. Пусть это станет мыслью Лилии, потребностью. Чтобы желание поцеловать меня поселилось у неё в голове, как зуд под кожей. Чтобы она сама искала моего взгляда. Зацепить на крючок, без рывков. Чтобы сердце колотилось при одном звуке моего голоса, а от притяжения и возбуждения кружилась голова.

Я подъезжаю к невзрачному трёхэтажному зданию. Серое, облупленное, жалкое. Моя машина выглядит здесь словно космический корабль, залетевший не по адресу. Но мне плевать.

Лениво осматриваюсь, поднимаю взгляд на окно первого этажа. Свет горит. За стеклом — силуэты подрамников, резкие тени холстов. Её «святая святых». Улыбка сама тянет уголок губ.

Перед тем как выйти, шлю братьям смс: «Я у студиии девчонки. Может, сегодня сорву первый поцелуй. Начинаю ставить капкан». Вик мгновенно отвечает смайликом-дьяволёнком. Макс: «Удачи, брат». Ухмылка становится шире. Они знают, что никогда не проигрываю.

Я нахожу нужную дверь. Стучу твёрдо, уверенно, но без агрессии. Необходимо обозначить присутствие, не спугнуть. Пусть думает, что здесь всё под её контролем. Пока.

Через минуту дверь открывается. И в нос врывается смесь запахов: краска, ацетон, скипидар и… что-то сладкое, почти домашнее. Ваниль? Странно. Этот контраст бьёт по рецепторам сильнее, чем я ожидал.

На пороге стоит она. Лилия. В старом, испачканном краской худи, под которым мелькает подол какого-то простого платья. Волосы собраны в небрежный пучок, выбившиеся пряди светятся в жёлтом свете комнаты. Но главное — лицо. На щеке — мазок синей краски, на подбородке — жёлтой. Она похожа на ребёнка, который только что возился с гуашью и забыл умыться. Слишком невинная. Слишком беззащитная.

— Здравствуй, — тихо здоровается и отступает, давая войти. — Проходи!

Я переступаю порог. И застываю.

Комнатушка небольшая. Но она вся — от пола до потолка — завешана картинами. Не ученическими поделками, а работами. Настоящими. Пейзажи, в которых чувствуется движение воздуха. Портреты, в которые, кажется, вшито чужое дыхание, чужая боль. Свет. Он здесь везде. Даже в самых тёмных сюжетах пробивается, упрямый и живой.

Про себя, нехотя признаю, ощущая, как что-то неприятно царапает внутри: Талант. Чёрт возьми, настоящий!

Это раздражает. Потому что талант даёт опору. А опоры сложнее ломать.

Но вслух я говорю другое. Мой взгляд цепляется за мольберт в центре. Там — новая картина. Та, что должна быть ответом мне. Мать не просто держит ребёнка, а заслоняет его собой, всем телом. В её позе — вызов, в глазах — ярость, почти звериная. Краски густые, дерзкие, наложенные без жалости. Никакой пастельной слащавости. Это удар. Направленный на меня.

— Это… твой ответ на мою критику? — спрашиваю, подходя ближе. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, сухо, аналитично. Как будто мне всё равно.

Малышка стоит чуть поодаль, не смотрит на меня, и это бесит сильнее, чем любой дерзкий взгляд.

— Это ответ самой себе. На сомнения, — отвечает еле слышно.

— Сомнения в чём? — продолжаю, поворачиваясь к ней. — В том, что можешь писать что-то кроме «конфетных обёрток»?

Девчонка вздрагивает. Я вижу, как по её лицу пробегает тень обиды. Но она тут же гасит её, будто захлопывает дверь. Слишком быстро.

— В том, что я могу передавать не только мир. Но и борьбу. Защиту.

— Защиту от чего? — настаиваю, чувствуя, как диалог начинает работать, натягиваться, как леска. Мой план. Всё идёт по схеме.

— От таких, как ты, — выпаливает, и Лилия кусает губу, будто испугавшись собственной смелости.

Меня это откровенно забавляет. Значит, я задел. Значит, попал.

— От меня? — усмехаюсь, чуть склоняя голову. — Я что, представляю угрозу для твоих нарисованных младенцев, Лунина?

— Ты представляешь угрозу для всего, во что я верю, — говорит уже тише, и в этой тишине больше силы, чем в крике. Она отворачивается и садится на табурет перед мольбертом. Берёт палитру. — Если ты пришёл смотреть картины, смотри. А я буду работать.

И она действительно начинает рисовать. Просто отворачивается, отрезает, будто меня не существует, и погружается в процесс.

Я остаюсь стоять. План даёт сбой. Она не смущается. Не защищается. Она… игнорирует. И это цепляет, мать его!

Вместо злости начинаю наблюдать. Жадно. За тем, как её длинные пальцы смешивают краски — уверенно, точно, без суеты. Как нежное лицо, обычно такое открытое, становится сосредоточенным, почти жёстким. Как пятна краски на щеках делают её не неряхой, а наоборот притягательной.

«Жаль», — проносится в голове не вовремя, раздражающе. — «Жаль, что она такая… чистая.»

С такой искренностью играть — всё равно что алмаз о булыжник бить. Но желание всё равно зудит под кожей. Желание испачкать. Оставить след.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть это дурацкое, неуместное сожаление, и начинаю ходить по комнате, разглядывая другие работы, заставляя себя вернуть контроль.

— Этот старик, — останавливаюсь у одного портрета. — У него глаза, как у моего деда. Такие же уставшие от жизни, но не сломленные.

— Его звали Иван Петрович, — доносится её голос со стороны мольберта, ровный, отстранённый. — Он жил в соседнем подъезде. Умер прошлой зимой.

— А этот пейзаж? — показываю на другой холст, где осенний лес утопает в багрянце. — Здесь… слишком много краски. Давит.

— Это было как раз перед грозой, — поясняет Лунина, не оборачиваясь. — Воздух был тяжёлым. Так и хотелось передать.