Невинная для Демона

Глава 9

ЛИЛИЯ

Я лечу от него. Не иду, не бегу — именно лечу. Каждый шаг по полу клуба отдаётся в висках эхом его дыхания на шее. Он манящий, да. Как утёс над бушующим морем: завораживающе красивый и смертельно опасный. Но я не хочу разбиться о его камни.

И не хочу опалить крылья об этот пожар. Не хочу проверять, выживу ли. Потому что Дамьен — самый настоящий пожар. Безумный, неконтролируемый, выжигающий всё на своём пути. А у меня есть путь.

Я мечтаю летать, парить, оставлять светлые следы краски на холстах, а не пепел на собственной жизни. Он — препятствие. Тот, кто может занять всё пространство в голове и в душе, не оставив места для воздуха, для мечты. Этого допустить нельзя. Нельзя! Ни в коем случае.

Я побеждала в конкурсах не раз. Это даёт мне право думать, что могу стать знаменитой художницей. У меня есть талант. Должна помнить об этом, а не о том, как его пальцы жгли кожу на животе. О том, как тело предательски помнило это тепло.

Дверь в женскую уборную захлопывается за мной, отсекая грохот басов. Здесь тихо, в ушах только неистовый стук моего сердца.

Я бросаюсь к раковине, с силой поворачиваю кран. Ледяная вода обрушивается на запястья, а потом прижимаю ладони к лицу. Холод. Резкий, пронизывающий. Втираю его в кожу, вдыхая со свистом, пытаясь смыть влияние Чернышевского. Чёрный бездонный взгляд. Его… тягу. Ту странную, пугающую тягу, которая шевелится где-то глубоко внизу живота и вопреки всему тянется к темноте этого Демона. Как будто тьма узнала во мне что-то своё. Этого нет в моих планах. Этому не может быть места.

— Лиля! Ты здесь! Я тебя везде искала, уже думала, ты домой свалила!

Голос Инги заставляет меня вздрогнуть. Я резко выпрямляюсь, смотря на отражение новоиспечённой подруги в зеркале. Её лицо напряжено, зелёные глаза выдают смесь досады и беспокойства. Она видит больше, чем я хотела бы показать.

— Здесь жарко и душно, — бормочу, вытирая лицо бумажным полотенцем. — Просто освежилась.

— Освежилась, — повторяет Сорокина без эмоций и подходит ближе, взгляд рыжей становится пристальным, сканирующим. — Я видела, как ты танцевала с Чернышевским.

В словах слышится укор. Я чувствую, как по щекам снова разливается жар, который только что пыталась погасить. Отвожу глаза, будто меня поймали на воровстве. На чём-то постыдном. На слабости.

— Я же тебя предупреждала, — её голос становится жёстче, назидательным. Она скрещивает руки на груди, принимая позу строгой старшей сестры. — Держаться от него подальше. Он опасен. По-настоящему.

— Я… — начинаю, но договорить не могу. Потому что, как объяснить то, чего сама не понимаю?

— Лиля, что это было? — в тоне Сорокиной уже звучит не просто досада, а что-то вроде брезгливости. — Я позвала тебя в клуб с ребятами не для того, чтобы ты вот так… так выделывалась при всех с кем попало. Такие танцы… они не для таких, как ты. Ты же не распутная девка.

Каждое слово, как пощёчина. «Выделывалась». «С кем попало». «Распутная». От стыда всё внутри сжимается.

— Прости, — выдыхаю, глядя на кафельный пол. — Я не хотела… Я просто хотела показать, что Дамьен мне не интересен. Что это просто танец и ничего больше.

Ложь звучит слабо даже для меня самой.

Инга смотрит на меня ещё секунду, потом её выражение смягчается, но лишь слегка. Она вздыхает.

— Ладно. Просто больше так не делай, хорошо? Я за тебя волнуюсь. Не хочу потом видеть, как ты из-за него ревёшь. Он не стоит ни одной твоей слезинки.

Инга протягивает руку, и после короткой паузы я беру её. Пальцы подруги тёплые, но хватка твёрдая, почти властная. Она ведёт меня обратно, в адский грохот главного зала.

Мы пробираемся к барной стойке. Воздух здесь пропитан алкоголем и сладкими сиропами.

Сорокина заказывает нам по апельсиновому соку. Я благодарно беру стакан, делаю большой глоток. Прохладная сладость обжигает горло, но не проясняет голову. Через несколько минут, наоборот, кажется, что пространство плывёт.

Я чувствую себя странно — будто слышу всё, но звуки доносятся сквозь вату, а тело не хочет подчиняться.

Инга что-то говорит мне, кивает в сторону танцпола, но я не могу разобрать слов. Потом она касается моего плеча: «Я на минуточку, окей?» И растворяется в толпе.

Я остаюсь одна, прислонившись к стойке, пытаясь сфокусироваться на узорах на своём стакане. И неожиданно чувствую чужой взгляд. Поворачиваю голову.

На соседнем барном стуле сидит парень. Смотрит на меня, не скрывая интереса. Взгляд липкий, мерзкий.

— Привет, красотка, — подмигивает мне. — Скучаешь?

Я молчу, отворачиваюсь, делаю ещё глоток сока, надеясь, что он отстанет.

— Не игнорь, — парень сползает со стула и подходит вплотную. От него пахнет потом и дешёвым одеколоном. — Давай потанцуем. Или… может, сразу куда поукромнее?

Его рука, жирная и влажная, ложится мне на талию. Я вздрагиваю, разворачиваясь, и пытаюсь отодвинуться, но спина упирается в стойку.

— Нет, спасибо, — выдавливаю из себя, голова ужасно кружится.

— А я говорю — давай, — настаивает, и грязные пальцы впиваются в мой бок. Его лицо приближается, от него несёт перегаром. — Не стесняйся, я с такими тихонями знаю, как…

Мысли путаются. Я хочу отпихнуть его, но руки не слушаются. Ноги ватные. Паника, тупая и всепоглощающая, поднимается по горлу.

И вдруг мерзкая рука срывается с моей талии. Резко, грубо. Парня с силой отшвыривают в сторону, он едва удерживается на ногах.

Передо мной вырастает другая фигура. Высокая, массивная, знакомая. Дамьен.

Он стоит спиной ко мне, заслоняя собой. Обнажённые мышцы спины Чернышевского играют под светом софитов, как живая броня. Его внимание полностью приковано к тому парню.

— Убирайся! — всего одно слово, но произнесённое с такой интонацией, что по моей коже бегут мурашки. В этом голосе — обещание боли. Абсолютное и неоспоримое. Зверь, обозначивщий территорию.

Тот наглец что-то бормочет, пытаясь сохранить лицо, но в его глазах уже мелькает страх. Узнал Чернышевского. Он быстро отступает, растворяясь в толпе.