Невинная для Демона

Глава 17

ЛИЛИЯ

Машина останавливается. Я узнаю это место даже с закрытыми глазами — по низкому гулу басов, доносящемуся сквозь стены, по особой, нервной энергии, что витает в воздухе. «Пульс». Клуб, где моё тело перестало быть моим. Где каждый нерв был натянут струной под его пальцами.

Сердце ёмко, глухо стучит в висках. Я поворачиваюсь к Дамьену, но он уже вылезает из автомобиля, хлопает дверцей. Мне ничего не остаётся, кроме как последовать за ним.

— Что мы здесь делаем? — звучит тише, чем хотелось бы. В моё голосе — остатки той ночной паники.

Чернышевский оборачивается, и в свете уличного фонаря его профиль кажется вырезанным из темноты.

— Кое-что хочу показать.

И куда-то идёт. Не к ослепляющему входу, а в сторону, за угол здания.

Еле поспеваю. Его шаги — уверенные, размашистые. За такой махиной не угнаться. Он движется как хозяин этой территории, а я — всего лишь торопливый, сбивающийся с ритма придаток.

Перед нами голая кирпичная стена и пожарная лестница, уходящая вверх, в ночное небо.

— Следуй за мной, — говорит Дамьен, и это не предложение.

Цепляюсь за холодные перекладины. Он поднимается легко, будто по лестнице в собственном доме. Я карабкаюсь следом, чувствуя, дрожь в коленях. То ли от страха высоты, то ли от его близости. И это всё смешивается с адреналином.

И вот мы на крыше. Ночной город раскинулся внизу огненной россыпью. А прямо передо мной… оранжерея. Вернее, нечто, её напоминающее: конструкция из стекла и металла, приземистая, запылённая, похожая на забытый кем-то хрустальный фонарь, поставленный на кирпичи.

Дамьен наклоняется, сдвигает потрёпанный коврик и достаёт из-под него ключ. Висячий замок со скрипом поддаётся. Он отворяет дверь и отступает, пропуская меня вперёд.

— Иди! Не бойся.

Я делаю шаг внутрь. И замираю.

Воздух пахнет старым деревом и пылью. Пространство… его так много! Высокий потолок, стеклянные стены и крыша. Даже сейчас, вечером, смутный свет города, проникающий сквозь запылённое стекло, создаёт мягкое, рассеянное сияние. Моё сердце делает что-то невозможное — сначала останавливается, а потом взрывается восторженным, бешеным стуком.

— Можешь пользоваться этим старым помещением. Мне оно ни к чему, — раздаётся за моей спиной. Чернышевский облокачивается о массивный старый верстак, покрытый слоем пыли. — Здесь днём много света, а для художника освещение на первом месте.

Я не в силах сдержаться. По лицу расплывается широкая улыбка.

— Боже! — выдыхаю, и это всё, на что способен мой голос.

Начинаю осматриваться, касаюсь пальцами запыленных стёкол, представляю, как здесь будут стоять мольберты, как солнечный свет будет падать на холст. Каждый уголок сулит возможность.

— Только прибрать надо, — говорю я вслух, больше для себя. — Тут давно никого не было.

Потом поворачиваюсь к нему. Надежда, хрупкая и опасная, поднимается комом в горле.

— А мне правда можно? Я буду арендовать. У меня есть припрятанные деньги. Выиграла в конкурсах.

Он смотрит на меня, и в его чёрных глазах мелькает что-то нечитаемое, но такое, что щекочет нутро.

— Мне не нужны твои деньги.

Хмурюсь. Нет. Бесплатно нельзя. Это зависимость. Это долг, который я никогда не смогу отдать. После всего, что было, после его игр, я не могу быть ему должна.

— Тогда я не согласна, — произношу твёрдо и направляюсь к выходу. Мои принципы — всё, что у меня осталось.

Дамьен двигается быстрее. Одно мгновение, и он преграждает мне путь, не касаясь, просто занимая собой пространство дверного проёма.

— Хорошо, — его тон передаёт всё раздражение. — Условия обсудим потом.

И тогда восторг накрывает меня с новой силой. Боль от разгрома в студии, никуда не уходит, но притупляется. Мне становится легче дышать. Не сдерживаю визг — короткий, счастливый, детский. Подпрыгиваю на месте от переполняющей меня радости. Я снова чувствую почву под ногами. Не ту, что отняли, а новую, свою.

— А когда я могу сюда всё перенести? — подбегаю к нему, забыв о дистанции, и гляжу снизу вверх.

Он протягивает мне ключ. Холодный металл ложится на ладонь.

— Сама решай. Теперь это место твоё.

— Куда перевести деньги? — спрашиваю, сжимая ключ так, что зубья впиваются в кожу.

— Это не к спеху. Успеется.

Я киваю, потом меня осеняет.

— А можно завтра начну? — заглядываю в чёрные глаза, ища одобрения, разрешения, не знаю чего ещё.

Его бровь резко взлетает вверх. Взгляд становится ледяным.

— Нет. Завтра у нас свидание.

Тьфу! Чёрт! Я снова забыла. Щёки пылают.

— Ой, точно! Тогда послезавтра. Как раз воскресенье.

Он всё ещё изучает моё смущённое лицо. Что ищет там, непонятно? Но пристальность взгляда пускает мелкую приятную дрожь по моему телу.

Мы выходим из оранжереи. Я запираю её и кладу ключ обратно под коврик — пока. Поворачиваюсь к городу. Вид с крыши великолепен, захватывает дух. И прямо сейчас, среди этой ночи, в голове рождается чёткое понимание, какие именно оттенки мне нужно добавить на его портрет.

Дамьен отвозит меня домой. Перед тем как уехать, мы коротко договариваемся о времени и месте свидания. Его машина быстро удаляется, а я стою и смотрю ей вслед. Внутри меня смесь надежды и глубочайшей тревоги. Беспокоит, что есть тяга, которой не должно быть.

На следующий день жду его по адресу, который скинула ему. В сообщении было одно условие: «Прихвати сменную одежду». Теперь я наблюдаю, как его чёрный дорогой автомобиль подъезжает к воротам.

Сердце колотится не от страха, а от предвкушения. Я поняла, что хочу увидеть свет в его тьме. Придётся постараться, приложить немало усилий. Но солнце выглянет и из грозовых туч Чернышевского.

Он выходит. Такой собранный, такой чужой в этом простом дворе. Это место никак не соответствует Дамьену.

Но я выбегаю ему навстречу, не давая опомниться, хватаю за руку.