Невинная для Демона

Глава 18

ДАМЬЕН

Приют. Боже, приют для животных. Из всех мест, где я ожидал оказаться сегодня, это занимает последнее. Запах — густой, терпкий, животный коктейль из шерсти, антисептика и чьей-то немытой подстилки — бьёт в нос, как физическая пощёчина.

Я стою посреди этого, чувствуя себя чужаком в своём же собственном, слишком чистом и дорогом для этого дерьма, наряде.

Она же вихрем проносится мимо рядов клеток, и её светлые волосы мелькают, как маячок в этом полумраке. Подбегает к одной. Достаёт оттуда белый пушистый комок, который издаёт тонкий писк. Тот самый котёнок с улицы. Теперь отмытый, ухоженный, невинный до тошноты.

И, чёрт возьми, глядя на них — на неё, прижимающую эту тварь к щеке, и на это существо, доверчиво тыкающееся носом в её ладонь, — я вижу схожесть. Ошеломляющую и раздражающую. Оба. Чистые. Незапятнанные. Смотрящие на мир широко раскрытыми глазами, не ведая, какая грязь и жестокость его наполняют.

— Держи! — сияя, суёт мне этого пушистого кроху прямо под нос.

Я отшатываюсь, будто Лилия предлагает мне взять в руки кусок радиоактивной слизи.

— Нет, спасибо. Я, пожалуй, воздержусь.

Но Лунина наделена упрямством. Игнорирует мой отказ, как будто это просто вежливая формальность, и взгромождает котёнка мне на плечо.

Он вцепляется крошечными когтями в ткань моей рубашки. А она заливается смехом. Звонким, абсолютно искренним.

Я стою, как дурак, и смотрю, как она смеётся. Внутри что-то ёкает. Она кажется такой… такой кристальной. Хрупкой и прозрачной, и от того её хочется либо беречь, либо разбить вдребезги.

Котёнок на моём плече издаёт жалобный, испуганный писк. Инстинкт, глупый и неконтролируемый, срабатывает раньше мысли. Я снимаю его, прижимаю к груди, и моя рука сама, помимо моей воли, ложится на его пушистую спину, и начинает гладить. Чтоб не дрожал, дьявол побери! И этот комочек затихает, урчит.

— Ты ему нравишься! — констатирует Лилия, и в её глазах светится торжество.

Я натягиваю свою лучшую, ядовитую ухмылку.

— А разве я могу не нравиться?

— Ну, мне-то не нравишься, — парирует Лунина, цокая языком.

Удар неожиданно точный. Нутро неприятно скручивает. Прежде чем я успеваю что-то ответить, она обходит меня и толкает ладонями в спину — вперёд, дальше, в этот ад доброты и покинутости.

Мы проходим мимо десятков клеток. И каждый обитатель этого места — жалкий, облезлый, с умоляющими глазами — безумно радуется ей. Она знает всех по именам. «Привет, Барсик!», «Как дела, Шарик?». Ей лижут руки, просят ласки.

И вдруг моё внимание приковывает одна клетка. Там сидит он. Чёрный щенок, уже довольно крупный, с очень грустными глазами. Он не виляет хвостом, как другие. Просто смотрит. Молча. Я останавливаюсь.

— От него отказалась мать, — тихо сообщает Лилия за моей спиной. Её голос теряет всю свою весёлость. — Нашли на дороге. Он был самый мелкий и слабенький. Мать его не приняла. Её и остальных тоже нашли, привезли сюда. Щенка вылечили, подсаживали к ней несколько раз, но она снова и снова прогоняла.

Лунина открывает дверцу и заходит внутрь, гладит чёрного крепыша. А я смотрю на собачонка и вижу в нём себя, такого же брошенного ребёнка. Ненужного. Лишнего, мешающего.

И тогда щенок поднимается и, не обращая внимания на Лилию, подходит ко мне. Тыкается носом в мою ногу, поскуливает, прося… чего? Ласки? Понимания? Признания, что мы с ним похожи?

— Ты первый, кому Гром уделил знаки внимания, — шепчет девчонка, и на её лице снова появляется улыбка, но теперь грустная. — Он сторонится и людей, и животных.

— Гром? — выдавливаю из себя, отвлекаясь от призраков прошлого.

— Ой, если он гавкает, его слышно по всему приюту. Голосок — ого-го.

Я протягиваю котёнка Лилии, она забирает его. И не отдавая себе отчёта в действиях, опускаюсь на корточки перед ним и протягиваю руку к чёрному малышу. Он лижет мои пальцы. И сердце вновь вздрагивает.

— Никогда не понимала матерей, бросающих своих детей, — неожиданно выдаёт Лунина, глядя куда-то в сторону. Она сидит на корточках рядом, гладя котёнка. — Если у животных — такова их природа, выживает сильнейший, то у людей… это просто нежелание брать ответственность. Считают обузой своё дитя. Это жестоко. И это нельзя ничем оправдать.

Каждое её слово — как раскалённый гвоздь, вбиваемый в старую, незажившую рану. Она копает слишком глубоко, даже не подозревая об этом. Разрывает плоть, которая и так саднит все эти годы. Боль такая острая, что я едва не стону.

— Ну, ты же нарисовала ту картину, — еле выговариваю, горло сковывает, а лицо — каменная маска и насмешка — моя последняя защита.

Лунина смотрит на меня, и вдруг красивое личико озаряется таким внутренним светом, что становится больно глазам.

— Потому что у меня самая лучшая мама на свете. Она одна меня растила. Папа умер, когда я маленькой была. Работала на двух работах. И никогда ничем не обделяла. У меня было всё, что нужно ребёнку. От теплоты до красивых игрушек. Я росла в любви.

Лилия говорит, и это сияние, это тепло от неё исходят физически. Ощущаю их на своей коже. И часть меня, та самая, замёрзшая и тёмная, невольно тянется к этому теплу.

Но вовремя одёргиваю себя, не даю сдвинуться. План. Игра. Цель. Эта душещипательная история не собьёт с пути.

И в этот момент Гром, будто почувствовав моё смятение, рвётся вперёд и принимается лизать мне лицо. Грубо, навязчиво, слюняво.

Отвращение поднимается во мне волной. Я вскакиваю, отпрыгиваю назад, стирая тыльной стороной ладони влагу с щеки. Всё внутри кипит от ярости и брезгливости. Вся эта атмосфера, эта ненужная доброта, эти слюнявые проявления чувств — всё это вызывает во мне одну реакцию: бежать.

— Я хочу уйти! — рычу, уже не скрывая раздражения. — Где здесь ванная?

— Там, — она указывает пальцем, и в её глазах мелькает грусть и разочарование.

— И ты переодевайся. Поедем в другое место.