Невинная улыбка на холме.

Глава 1 Мёд и полынь.

Я прекрасно помню этот день. День, когда мир и люди, которых я знала, перевернулись с ног на голову. Деревня у подножья холмов Аквитании. Мой любимый день года, осень, день сбора урожая, стал для меня ненавистным. Ведь тот, кого я любила, меня и погубил.

— Жан... ох, мой Жан.

Он пах яблоками, диким мёдом из лесных бортей и сладковатым дымом осеннего очага. Этот запах въелся мне под кожу, смешался с моим собственным дыханием. Я думала, что так пахнет Счастье. Наивная душа. Как же сильно я тогда ошибалась. Теперь я знаю: так пахнет погребальный костёр, который просто решили отложить до зимы.

В то утро он, как обычно, нашёл меня у ручья. Солнце только-только позолотило верхушки вязов, и туман цеплялся за мокрые камни белыми, бескровными пальцами. Жан стоял по колено в воде, голый по пояс. Капли дрожали на его загорелой коже, в светлых волосах, которые ласкали солнечные лучи и запутались сухие листья. В руках он держал ту самую деревянную птицу, что вырезал для меня долгими вечерами. У птицы были мои глаза цвета ночи — те самые, в бездну которых он любил смотреть часами, ища там покой.

— Мари, — сказал он, и его голос был хриплым от утренней прохлады. — Сегодня большой день. Отец Бернар говорил, жертва была благословенна. Пойдём со мной на холм? До того как там соберётся вся деревня.

Моё сердце сделало кульбит. Холм. Наше тайное место. Там стоял старый дуб, чьи корни выпирают из земли, как хребет спящего зверя. Там, среди опавшей осенней листвы, он впервые поцеловал меня, сказав, что мои волосы чернее самой глубокой пещеры, но притягивают сильнее любого магнита.

Я улыбнулась, вытирая руки о грубый передник. Мои ладони были вечно красными и потрескавшимися от работы в поле, но Жана это никогда не смущало. Он любил говорить, что прикасается к матушке-земле, когда касается меня.

— Только если ты дашь мне вон то яблоко, — ответила я.

Он рассмеялся. Смех раскатился над водой, чистый, громкий. Тот самый смех, ради которого я была готова вспахать эту землю зубами. Он шагнул ко мне, поднимая брызги. Вода стекала по его сильным бедрам, очерчивая каждый мускул. От него шёл жар кузницы, хотя утро было промозглым. Я подняла лицо, ожидая поцелуя, готовая утонуть в его запахе — терпком, мужском, родном.

Его тень упала на меня, закрыв солнце. И вдруг воздух изменился. Запах яблок исчез. Остался лишь металлический привкус во рту, похожий на кровь, и ледяной озноб, пробежавший вдоль позвоночника. Взгляд Жана перестал быть теплым. Зрачки расширились, затопив почти всю радужку, превратив его глаза в две черные, бездонные ямы. Те самые «глаза цвета ночи», которые я так обожала, теперь смотрели на меня как на чужую. Как на опасное насекомое, которое нужно аккуратно взять двумя пальцами и бросить в огонь.

Улыбка еще не успела сползти с моего лица, замерзнув там, на губах.

— Ты пойдешь, — произнес он уже другим голосом. Без нежности. Сухо и властно. — Ты должна пойти. Ради спасения наших душ.

Из-за его спины, из утреннего тумана, бесшумно вышли остальные. Розин, жена булочника, чей хлеб всегда согревал меня после смены в поле. Староста Гаспар, чью дочь я вылечила от падучей одним прикосновением год назад. Мой младший сосед Пьер, которому я плела венки из полевых цветов. Их лица были одухотворенными, просветленными. Они пришли не убивать. Они пришли служить мессу. И алтарем была избрана я.

Розин сделала шаг вперед, сжимая в пухлой руке моток просмоленной веревки. Она смотрела на меня с такой всепоглощающей любовью и жалостью, что мне захотелось закричать.

— Тише, дитя, — прошептала она, и её дыхание пахло корицей. — Мы отпускаем твой грех вместе с твоим телом. Так хочет Всевышний. Так велел отец Бернар.

Жан подошел вплотную. Его грудь, всё еще влажная от росы, коснулась моей. Он поднял руку. Но вместо того чтобы убрать выбившуюся прядь моих волос, он схватил меня за горло. Пальцы сомкнулись с силой стальных клещей.

Запах дыма ударил в нос внезапно, изнутри. Это горели не факелы в руках людей. Это вспыхнула моя иллюзия. Демоны не пришли извне. Они сидели в их сердцах всё это время, уютно устроившись там, где должна была быть любовь, и грелись об мой свет, пока им не стало тесно.

— Прости, Мари, — шепнул Жан мне прямо в губы, наклоняясь ближе. — Но твоя святость выжигает нас заживо.

Он дернул меня на себя, заламывая локти, и я почувствовала, как мир окончательно рушится, осыпаясь острыми осколками прямо в мою душу. Последнее, что я увидела перед тем, как мешок из вонючей шерсти накрыл мне голову, была деревянная птица. Она лежала в грязи у кромки воды, раздавленная тяжелым сапогом старосты. Её деревянные глаза цвета ночи смотрели в серое небо Аквитании.