Невинная жена авторитета

Глава 1

Алина

Платье жмет под ребрами так, что я едва могу дышать.

Женщина из салона затягивала шнуровку двадцать минут и все это время приговаривала: «Терпи, невестушка, красота терпения требует и жертв». Я держалась за спинку стула и терпела.

Мама поправляет фату. Пальцы у нее дрожат.

– Не сутулься, – говорит она. – И не мямли, когда спросят. Отвечай четко, громко.

– Хорошо.

– Князев не любит, когда мямлят.

Я поднимаю на нее глаза в зеркале. Мама на секунду задерживает взгляд, потом отводит и начинает зачем-то перекладывать шпильки из коробочки в ладонь и обратно.

Сегодня меня выдают замуж.

Именно выдают – сама я этого не хотела.

Я выхожу за человека, которого терпеть не могу только потому, что так велели мои родители.

Я пыталась понять, за что они так со мной. Спрашивала, рыдала, билась в истериках. Никто так толком ничего мне и не объяснил.

Своего будущего мужа я видела всего несколько раз в жизни.

Первый раз – несколько месяцев назад, у нас дома на кухне.

Отец тогда сидел за столом и не поднимал головы. В коридоре стояли чужие ботинки – дорогие, черные, без единого пятна, хотя на улице была слякоть по щиколотку. Я пошла на кухню за чаем и увидела там двоих. Один стоял у окна, второй сидел напротив отца, на моем обычном месте.

Отец сказал:

– Лина, выйди.

Я вышла. Но дверь у нас на кухне закрывается плохо. Так что я услышала все.

Отец занял у этого человека денег. Много. Занял, не отдал в срок, потом занял еще, чтобы отдать первый долг, и с каждым месяцем долг рос в геометрической прогрессии, обрастая дикими процентами.

– Виктор Палыч, ты меня, по-моему, за терпилу держишь, – голос был спокойный, почти ласковый. – Я тебе денег дал? Дал. По-человечески дал, без бумаг, под честное слово. А ты мне теперь что? Сказки рассказываешь.

– Руслан Игоревич, дайте еще полгода. Прошу! Клянусь, я…

– Полгода назад ты просил три месяца. А до этого клялся, что через неделю все закроешь. Мне надоело, Витенька. Совсем надоело.

Тишина. Стул скрипнул. Кто-то встал, прошелся по кухне – я слышала тяжелые шаги, и половица под ними ныла.

– Продавать есть чего? – спросил он.

– Квартиру заложил. Машину продал. Больше ничего нет, Руслан Игоревич, вот вам крест, ничего больше не осталось.

– Ничего, – повторил он задумчиво.

И замолчал. В этой тишине было что-то такое, от чего я вжалась спиной в стену коридора и перестала дышать.

А потом он спросил – так же спокойно, будто для него это в порядке вещей:

– У тебя же дочь есть. Сколько ей?

Я не сразу поняла, что речь идет обо мне. А когда поняла, внутри все опустилось.

Отец молчал. Долго. Так долго, что я успела мысленно взмолиться: пап, ну скажи ему что-нибудь! Скажи, что это не его дело! Скажи, чтобы шел вон из нашего дома!

Но отец все-таки ответил:

– Восемнадцать.

Одно слово. Он даже не переспросил, зачем тот интересуется. Не возмутился. Просто ответил.

И по тому, как он это сказал – глухо, обреченно, будто выкладывал на стол последнюю карту, – я поняла: он уже согласился. Внутри себя. Осталось только произнести вслух.

Позже я узнаю про этого человека все.

Что зовут его Руслан Игоревич Князев, а в определенных кругах – просто Князь. Что ему сорок шесть, почти на тридцать лет больше, чем мне. И что таким людям не отказывают. Ни в деньгах, ни в дочерях.

Мама поворачивает меня к зеркалу.

– Красивая, – говорит она и всхлипывает.

Из зеркала на меня смотрит какая-то чужая девчонка. Белое, кружево, три килограмма ткани, лицо чужое из-за косметики – глаза подведены так, что стали больше, но внутри них лишь пустота и отчаяние. Я не узнаю себя. Совсем. Будто нарядили и загримировали куклу, а меня саму куда-то убрали.

– Мам.

– Что?

Я поправляю прядь.

– Ничего.

Мама садится на край дивана, сложив руки на коленях, и смотрит в пол. На ней единственное приличное платье, темно-синее, которое она надевает на все важные мероприятия: на мой выпускной, на похороны бабушки, теперь вот и на мою свадьбу, которая тоже больше напоминает погребение.

А ведь когда-то мы были обычной семьей. Нормальной. Отец вывозил нас на море каждое лето. Мама пекла блины по выходным, ворчала, что я не доедаю. Мы ссорились из-за ерунды и мирились через час. Жили как все.

А потом отец во что-то влез.

Я так до конца и не поняла, во что именно, – мне не рассказывали, а я не лезла. Знаю только, что в доме сначала стало тише, потом тревожнее, а потом однажды на кухне появился чужой человек в дорогих ботинках и спросил, сколько мне лет.

И вот теперь я в свадебном платье, а мама сидит в своем темно-синем и не смотрит на меня. Я понимаю почему. Ей стыдно. Так стыдно, что легче разглядывать пол, чем встретиться со мной глазами.

Я не злюсь на нее. Я пробовала – не получается. Она такая же, как я. Нас обеих не спросили.