Незаменимая

Глава 20

- Наш пан всегда был добр, и это не всем нравилось. Однако, народу на приемы да балы набивалось! Как же - Вежличи! Каждому лестно было посмотреть своими глазами то, о чем другие могли лишь судачить да строить легенды. А уж породниться с паном Велимиром – только помани, любая согласилась бы! Только он ни на кого не смотрел, а ведь такие красавицы съезжались – за голову впору хвататься, да рот разинуть! Ни в жизни такой красоты не видела, будто звезды с неба ссыпались, да все – к нам. А он, сыночек наш, со всеми вежлив, да и холоден тоже ко всем. Ты уж не обессудь, что я его сынком зову – оно так и есть, как я чувствую для себя. С мужем-то нам мало радости выпало – не родили никого. А вот его – сокола нашего заботливого, я сынком и величаю. И он, знаешь, не обижается на это.

Миссис Добрис замолчала, утирая пухлой ладонью мокрые щеки. Потом вздохнула, опустила руку и продолжила, перебирая пальцами передник.

- Так вот, однажды к нашему порогу занесло бедняжку. Открываем – Золотая борода! Худющая, мокрая нахохлилась, как воробей на морозе, только глаза и видать. Синие такие, жалостливые… А слуга один – нашелся среди нас такой – прочь ее гонит! Хорошо, пан Велимир вовремя подоспел, пустил. Велел обогреть, да накормить. Она тут у меня и охорошилась. Перышки расправила, окрылилась, точно голубка лесная. А сынок ее всё расспрашивал, как она к нему на порог попала. А выходило, уж вспомнить бы! Вроде как ее из отчего дома отвернули: то ли соблазнил кто, то ли наоборот, от нелюбимого жениха сбежала. Не помню уже, только знаю, что жалостливая такая история, вот и пан наш расчувствовался. Иначе, как гостьей, и не звал ее и нам наказал. Мы-то что? Нам что одной гостьей больше, что меньше – всё едино. А вот общество не прониклось. Она, говорят, крови простой, грязной с нами ли в один ряд ставишь? Осерчал тогда пан Велимир да всем им на двери и показал. Вот, говорит – не заперто, кому не любо человека человеком называть.

Она снова замолчала, монотонно кивая головой, будто пыталась получше вспомнить те времена.

- Красивая она была? - тихо спросила я, когда пауза затянулась слишком долго. Любопытство овладело мною, заставляло слушать с придыханием, жадно ловить каждое слово. И еще – примешивалось к нему что-то для меня неприятное. Я хотела слушать дальше, но боялась, что услышу, что Велимир был в эту девушку влюблен. Удивлялась, но ничего не могла с собой поделать.

- Красивая? – переспросила кухарка, всё еще витая в одном ей известном мире. – Пожалуй… Только не так, как господа-то бывают. Ни тебе белил, ни пудры, ни помад анжуйских, ни румян. Всё, что природой дано – то и имела. А ведь хороша была, свежа! Как первоцвет, что из-под снега тянет яркий бутон, когда другие-то цветы еще в земле дремлют… Так вот, добрая половина общества тогда отвернулась, заклялась, что и порога не переступят. А из тех, кто остался, оказывается, многие только развязки ждали да подробностей. Никто и сомнения не имел, что девушка сыночку нашему не иначе, как полюбовница была. И вот – ждали они, аспиды, когда же пан Велимир язву свою обнажит. Только он, сердечный, как девица в себя пришла, да обмоглась, денег ей дал и обратно домой отправил. Не то – в город к знакомому с письмом… Работу, вроде, ей нашел… Не помню точно, знаю только, что устроил ее судьбу, поучаствовал. А в обществе снова слухи – он, де, ее брюхатую со двора списал, а то и вовсе в лесу закопал! Вот ведь, змеи ехидные!

Миссис Добрис с силой хлопнула себя по колену.

- Вот так злые языки сыночка-то и оболгали. А тут, как назло, по простому люду слухи пошли, а они, глупые, и потащили сюда странниц. Не за даром, конечно – за звонкую деньгу. И все на один мотив – не пожелаете ли, господин хороший, забаву себе прикупить? Не за дорого отдадим! Находились и такие подлецы, кои своих дочерей со двора сводили за золотую монету. И навовсе девчонок притаскивали – хоть бы стыд какой вспомнили! А пан Велимир никому отказа не делал. Всех принимал, ромом потчевал, да девиц и покупал. Сколько назовут – столько давал. Выкормит, выпоит, приоденет, да по княжествам да за океан рассылает – там приютит, здесь пристроит. Только к продавшим и к родне не возвращал. Разве что тех, кто не из нашей земли, но таких мало было. А теперь и вовсе перевелись. Про наши края такое говорят, что ни одна девушка теперь без свиты мимо не ходит. А дочерей своих местные уже всех поперезакладывали. Вот и сыночку облегчение – наконец-то, говорит, отдохну от этой скверны. На ту пору к нему общество и вовсе дорогу забыло, а кто из мерзких-то по своему разумению прибиться хотел, тех сыночек наш сам с порога спустил. Потому, эти жалкие господа ему всякие непотребства предлагали, перекупить девиц хотели или еще чего – я-то всего и не знаю. Муж мой – вот он знает. На ту пору мы с ним почти одни в доме и остались. Прочие слухам про пана Велимира поверили, да – тикать! А мы только рукой помахали. Кто того не понимает, что каждый человек счастья достоин, будь то лорд, князь или крестьянин последний, тому тут делать нечего. Потому – соблазн один. Была девица заплаканная да исхудавшая, а потом уже кралей возле пана вьется. Вдруг – и ее нету уже! Упорхнула, счастье свое искать в чужих краях.

- Значит, - нарушила я снова повисшую тишину. – Он им помогал найти настоящий дом?

Кухарка кивнула.

- Помогал… А сам стал вроде изгоя, монстра… А тут – ты, как снег на голову! Вернее, продавец твой. Вот уж зверь-зверем! Этот и жену с матерью продал бы, будь случай, пожелал бы кто! Так и заюлил, заслюнявил – купите, пан любезный, аристократку. Ишь ты! Сыночек так и всколыхнулся – не поверил сперва, потом обещался, что купит, но позже. А сам ко мне вбежал, да и, задыхаясь от волнения, кричит: вот оно как! Хоть одна из этих заносчивых барышень, да попала в капкан! Я, говорит, ничего не пожалею, а сделаю с ней такую шутку, что другим впредь закажут про меня судить! Только, говорит, спешить не буду. Пусть она как следует неволи хлебнет, почует, как рабом жить в чужом доме. Дней пяток прошел, он снова приходит, лицо каменное, аж холодом веет! Я, говорит, такую шутку придумал, через какую ни одна аристократка не переступит. Я, говорит, ее на крючок срама возьму. Самой деликатной вещи лишу. Панталон! Вот, говорит – придумали тряпку – срам прикрывать, а про то уже и не помнят, что наши прабабки про них и слуха не знали. Одними юбками обходились, а никто их не стыдил, да за срамниц не считал. Так и люди раньше ближе друг к другу были, когда одной грудью смерть встречали, из одного котла ели, да за одними воротами прятались. А нынче и не помнят, а я вот – напомню! Пусть подругам закажет, как я ее стыдом проучил! Руками трясет, а сам и вовсе невесел…