Нежеланная

11

Музыка стихла почти мгновенно, когда мать Чарлза подняла бокал.
Её голос — ровный, сильный, уверенный — разнёсся по залу. Она говорила о традициях, о верности имени, о долге перед семьёй. О том, как важно укреплять союзы, особенно в непростые времена.
Чарлз стоял рядом с ней — безупречный, сдержанный, почти неподвижный.
— Сегодня я хочу соединить семью Хан и семью Блу, — произнесла она.
На этих словах сердце Виолет вспыхнуло.
Она оживилась.
Глаза засветились.
Она сделала шаг вперёд, почти не замечая, как каблук дрогнул по мрамору.
Вот оно.
Вот её белая полоса.
Мать Чарлза выдержала паузу. Нарочно. Медленно оглядела гостей.
— Невестой моего сына станет дочь господина Хан…
Виолет сделала ещё шаг. Взгляд — полный любви — устремился к Чарлзу.
Она уже видела это: их общий дом, их имя, их будущее.
— …Хан Джен.
Зал взорвался аплодисментами.
Звук был оглушающим.
А внутри неё — тишина.
Улыбка застыла на лице, будто вырезанная из фарфора.
Глаза потухли.
Джен спокойно подошла к Чарлзу. Их руки соприкоснулись. Кольцо блеснуло в свете люстр. Семьи поздравляли, гости улыбались, кто-то уже поднимал тосты.
Чарлз не смотрел на неё.
И только тогда Виолет почувствовала, как сердце не просто болит — оно рассыпается. Медленно. На острые кусочки.
Но разум отказался принимать происходящее.
Вдруг — смех.
Громкий. Неровный. Почти истеричный.
Она шагнула вперёд, привлекая внимание.
— Чарлз… — голос дрожал, но она пыталась улыбаться. — Это же шутка, да? Мне не нравится эта шутка…
Несколько гостей замерли.
— Сними с пальца Джен кольцо… — она сделала ещё шаг. — Отдай мне. Я ведь твоя невеста. Ведь так?
Её глаза искали его взгляд.
— Ты ведь любишь меня… Ведь так? Ты ведь выберешь меня?
Тишина стала тяжёлой.
Чарлз наконец посмотрел на неё.
И в этом взгляде не было любви.
Только сожаление. И что-то холодное.
А аплодисменты уже стихли.
И теперь весь зал смотрел только на неё.

Отец Виолет резко шагнул вперёд, лицо его было красным от злости и стыда.
— Виолет! — рыкнул он, сквозь зубы. — Хватит! Ты позоришь нас! Прекрати немедленно!
Но мать Чарлза даже не обратила внимания на его крик. Голос её был холодным, твёрдым, как лёд:
— И чего ты ожидала, девочка? — медленно произнесла она, оглядывая Виолет сверху донизу. — Думаешь, с такой жизнью, с такими оценками, с таким образом существования ты можешь быть женой моего сына? Ты что, в сказке живёшь? Свои сказки оставь для своих рисунков. И знаешь что? Я удивляюсь, как семья Хан тебя вообще терпит.
Зал словно сжалился в тишине. Каждое слово резало слух, отражалось эхом в голове.
Виолет опустила взгляд, словно пытаясь найти опору. Но затем подняла голову и один за другим взглянула в лица каждого: отец, бабушка, мачеха, Джен, Ноан, Итан… И, наконец, Чарлза.
Он стоял неподвижно. На его лице больше не было холодного равнодушия — вместо него мелькнуло что-то вроде сожаления. Но она этого не заметила.
Сделав шаг назад, затем ещё один, она почувствовала, как дыхание сжалось, а шёпот и насмешки вокруг стали давящей стеной. Сердце забилось так, будто собиралось вырваться наружу.
— Нет… — прошептала она себе.
И вдруг всё было ясно. Она не могла оставаться здесь.
Она развернулась и побежала, прочь от шёпота, от насмешек, от глухого взгляда Чарлза, от слов матери, от стыда, который несли её родные.
Её шаги глухо отдавались по мрамору, а за спиной продолжал гул зала — как будто мир, который она так надеялась завоевать, окончательно закрылся перед ней.

Виолет выбежала из зала, не оглядываясь. Каблуки стучали по мрамору, падали, катились — и ей было всё равно. Люди оборачивались, шёпот резал воздух, кто-то пытался окликнуть, но она не слышала ничего. Она бежала, будто каждое мгновение на месте — это шаг к смерти.
Она мчалась к набережной, к той скамейке, к дереву, к надписи, где когда-то были вырезаны их имена. Там было место, где можно было быть одной, где боль можно было выплеснуть наружу.
Ноги дрожали, руки дрожали, дыхание рвалось. Она оперлась о дерево, ногтями начала царапать кору, пытаясь стереть всё, что связывало её с прошлым, с Чарлзом, с иллюзиями. Слова, которые давно прятались глубоко, вырывались наружу, она ругала, проклинала, кричала. Слёзы лились сами собой, обжигая лицо. Когда подняла руку, увидела кровь на кончиках пальцев.
Села на землю, горько всхлипывая. В её голове мелькнули все воспоминания: каждый упрёк, каждое презрение, каждый раз, когда её отвергали, игнорировали или смеялись над ней. Она ощущала, что вся жизнь, каждый год, каждый момент — словно давил на неё, сжимая сердце в кулак.
Дождь начал падать неожиданно. Сначала лёгкий, потом сильнее. Промокшая насквозь, с холодной водой на лице, она впервые за долгое время смеялась сквозь слёзы. Смех был горьким, диким, почти безумным. "Да, — подумала она, — хуже уже некуда."
Она закрылась руками, сжала волосы, позволив боли выплеснуться полностью. Когда слёзы, наконец, иссякли, она подняла лицо к серому небу.
Взгляд её изменился. Уже не испуганный, не сломленный. Там была сталь. Решимость. Боль ещё жила внутри, но теперь она понимала: это не конец. Это начало.
Она впервые осознала: никто не выберет за неё жизнь, никто не подарит счастье. Только она сама может стать собой. И эта мысль, холодная и ясная, зазвенела в сердце как тихий, но сильный зов: теперь она выбирает себя.