Нежные объятия льда. Правдивая история Белоснежки

Глава 10

Урсула, хоть и стремилась быть похожей на прежнюю жену генерала, против нее выглядела вульгарно. Я сама не белая кость, но разница между женщинами для меня была очевидна. Есть кому мачехе завидовать. Если с Белоснежкой она еще могла справиться, держа ее в черном теле, то против покойницы, которую продолжал любить генерал, оказалась бессильна. Вот и вымещала злость на бедной девочке.

В третьем, четвертом и пятом сундуках оказались бальные наряды на все сезоны. У меня разбегались глаза.

– Она, что, носила только нарядное? – спросила я, выдыхая от восторга.

– Как мне мамка сказала, все простое вы давно отсюда забрали. Что–то перешили, что–то стало по размеру, – он явно говорил не своими словами.

– А кто твоя мамка?

– Так Ланца. Я теперь при ней. Бабка совсем старая стала, не может за мной уследить. Вот меня на кухню и пристроили. Только госпоже не говорите, что мы родня, – он поднял лампу, чтобы осветить мое лицо. Ждал ответа.

– Не скажу. Ни за что не скажу, – поклялась я.

В шестом сундуке мы нашли всякие безделушки. Пудреницы, баночки с помадой, пуховки. И хоть пахла местная косметика приятно, срок ее годности давно вышел. Я бы не стала пользоваться. Еще пойду прыщами. А вдруг зеркало не вылечит? Буду ходить рябая.

Красивая шкатулка для драгоценностей оказалась пуста. Я вздохнула, захлопывая ее. Все теперь «хранилось» у Урсулы, а Снежке была наука – не выносить из чердака то, что дорого сердцу.

Под руку попалась пачка писем, перетянутых красной ленточкой. Я сразу поняла, что вижу переписку между генералом и Ингрид. Я вытащила верхнее послание и, развернув его, поняла, что его писали с любовью. Летящие строги, на полях рисунки изящной руки или детской головки, осыпавшийся засушенный колокольчик. Я поднесла веточку к носу. Цветок все еще пах.

– Здесь хранится портрет вашей матушки, – подсказал Абель. Видимо, копался в этом сундуке и не раз, так как знал, где лежат зеркальце и гребешок.

– Покажи, – я отвлеклась от второго письма, написанного генералом.

Осторожно свернув хрупкую бумагу обоих посланий, сунула их под ленту. Достаточно было первых строк, чтобы понять, какие чувства связывали супругов. «Мой бравый воин», «Мой милый ангел». Несмотря на плохую бумагу и количество клякс, послание от генерала тоже дышало любовью.

С небольшого овального портрета, размером с ладонь, на меня смотрела милая женщина. Как и я светловолосая и голубоглазая. Хрупкие плечи, длинная шея, мягкая улыбка. Она была изображена в светлом шелковом платье, и художнику удалось передать не только атласные переливы драпировки, но и блеск сапфиров в ушах и на шее.

– Этот гарнитур тоже у мачехи?

– Ага.

В двух последних сундуках хранилась нарядная обувь в бархатных мешочках. Я примерила изящные атласные туфельки. Они оказались на полразмера велики. Но если вложить стельки, то вполне пойдут.

– Или не нужны никакие стельки? – произнесла я вслух, любуясь своей ногой. Сабо против них выглядели уродливыми. – К вечеру стопа немного отчет и будут в самый раз.

Абель оказался ценителем прекрасного. Имея хороший вкус, он приносил платья под цвет обуви и наоборот. Чердак превратился в лавку, где все вещи были вывешены на обзор.

– А если эти? – громко спрашивал Абель, притаскивая туфли к очередному наряду.

Я примеряла поверх своего платья и соглашалась или нет с предложением помощника, беря понравившийся наряд на заметку. Платьев было много, но не все соответствовали к случаю. То слишком длинные, то не по сезону, то совсем уж устаревшего фасона. Наверное, досталось леди Ингрид еще от бабушки.

Матушка оказалась выше меня ростом и чуть покрупнее в груди, поэтому мы старались подобрать наряд так, чтобы меньше его переделывать. Я не особо дружила с иглой, а вот ножницами могла орудовать профессионально. Чтобы отрезать, большого ума не надо.

В итоге мы ушли с богатым уловом: связали в найденные здесь же шали три наряда и пять пар обуви к ним. Собирались показать добычу Ланце. Она была специалистом последней инстанции. На какое платье укажет, то и надену.

«В сапожках поеду, а в театре сменю на туфли», – рассуждала я, откладывая нужную обувь. Помнила, как вчера утопила атласные туфельки в снежной грязи.

– Шубу рыжую берите. Она под все подходит, – посоветовал мальчишка, сбрасывая узлы в коридор.

Шуба оказалась огромной и никак не желала увязываться. Тогда я просто натянула ее на себя и полезла вниз.

Абель навесил на чердачную дверь замок и, подхватив самый большой узел и лампу, побежал к лестнице. Второй – с обувью, понесла я. Когда мы с грохотом спустились – наши башмаки, как мы ни старались, громко стучали по деревянным ступеням, сын Ланцы остановил меня. Бросил у моих ног свой узел.

– Я осмотрюсь, чтобы никого не было в коридоре, и вернусь.

Абеля долго не было. Я переживала, не погнали ли его чистить овощи или кормить скотину и птиц. Генерал содержал большое хозяйство.

Я с тоской посмотрела в окно. На улице царил зимний сумрак. С утра шел густой снег, и из–за отсутствия солнца трудно было понять, сколько времени. А вдруг до выхода осталось полчаса, и мне придется прыгать в карету в домашнем платье и сабо? Может, на это мачеха и рассчитывала?