Незримое очарование

Глава 10

- Допельгангеры! Они тут! Допельгангеры!

Услышав истошные крики старой женщины из толпы, Адалин вздрогнула. Всё её существо сжалось и, казалось, готово было вырваться криком. Девушка схватила графа, вонзив ногти в его запястье, в попытке заполучить хоть каплю той невозмутимости, какой обладал лорд. Невнятная тревога и правда стала отпускать девушку, несмотря на то, что волнения на площади не унимались. Однако сердце её стучалось об грудную клетку с бешеной скоростью, и руки неумолимо выдавали свою дрожь.

- Решительно, сейчас вы мне представляетесь не такой скептицисткой, какой описывали себя при первой нашей беседе. Готов поспорить, волнение вам очень к лицу,- надменно сказал граф, и отчего-то с сожалением осознав, что сейчас сиделка отнимет свою нежную руку от его ладони, пусть даже её тонкие пальчики с силой впивались в его кожу.

Так и произошло. Адалин вдруг опомнилась и нервно отдёрнула руку. При этом девушка почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, и вовсе не от смущения, а скорее от раздражения.

"Как, даже в такую минуту этот человек может держаться с таким апломбом?",- подумала Адалин, а вслух сказала:

- В тот вечер я назвала себя реалисткой, сэр. Я испугалась от неожиданности,- гордо ответила девушка, однако, бросив взгляд на руку мужчины, она увидела едва заметные ранки,- о боже, прошу прощения,- с жаром воскликнула Адалин, снова схватив руку лорда, чтобы осмотреть её.

Вопли людей продолжались, но теперь они звучали как-то глухо и казались скорее отдалённым эхом. А впрочем, это могло быть только временным эффектом, возымевшим влияние лишь на графа, поскольку ощущение это возникло, как только молодая сиделка с трепетом схватила его руку, и поднесла её так близко к своему лицу, что лорд мог чувствовать дыхание девушки. Та в свою очередь, забывшись от неловкости, погладила царапины на руке графа, как это делала когда-то её мать, дабы заглушить боль. Однако в следующее мгновение граф отдёрнул ладонь, сжав губы, отчего на скулах молодой девушки снова взыграл румянец от стыда за свою неосмотрительность и от гнева на резкость графа, пускай она и могла бы быть оправданной её наивным порывом.

До девушки вдруг снова долетели городские шумы, тысячеголосый рокот толпы. Сначала он нарастал, но уже через несколько минут, словно достигнув своего апогея, начал стихать. Всё снова будто вернулось в прежнее русло. Казалось, всё это был театр, пропитанный насквозь мистическими настроениями, но теперь все словно вернулись к привычной мирской суете.

Теперь Адалин с нескрываемым интересом наблюдала незнакомую для неё жизнь. Девушке никогда не приходилось видеть то, как живут обычные люди. Когда она с родителями проезжала в карете сквозь подобные улочки, её мать одёргивала шторку у окна. Миссис Олсопп ненавидела бедную жизнь, всякое её проявление она воспринимала болезненно. Часто у женщины действительно начиналась страшная мигрень от одного только вида нищих бродяг, которые кидались на карету и кучера в попытке спросить милостыню у богатых особ.

Теперь же Адалин, словно по иронии судьбы, смотрела с улицы бедных районов на то, как какая-то молодая дама задвигает шторку в своей карете, чтобы не видеть людей, окружавших её. Однако сейчас это даже позабавило Адалин. Рядом с ней идёт один из самых богатых людей в Англии, а эти милые дамы, которые томно обмахивались веерами и, наверняка, отчаянно пытались добиваться на светских приёмах расположения и внимания таких, как лорд Далтон, сейчас закрывали свои лица в тени кареты, даже не предполагая, что по грязным улицам решил по собственной прихоти прогуляться предмет их обожания. Признаться, Адалин и сама не могла понять, почему вдруг лорд решил не брать карету. Безусловно, она также любила иногда гулять пешком по паркам и рощам, однако этот замшелый город казался ей странным выбором для прогулки. Но вскоре девушка начала догадываться, от чего граф желал проходить вдоль этих улиц. Всё здесь было необычно и чудно для неё. Возможно графу нравилось наблюдать за жизнью, которой он сам никогда не жил. Несмотря на тяжкий дух от баров, расположенный вдоль центральной улицы, дышалось здесь легко и свободно, тяжёлый смог ещё не спускался на улицы, отчего можно было беспрепятственно разглядывать всё вокруг. Из многочисленных таверн доносились ругань и бесчисленные обрывки откровенных разговоров, хотя под утро, когда тьма отступала, и вслед за куполами церквушек, начинали блестеть крыши домов, в этих местах можно было услышать самые невероятные истрии, которые случаются только под лунным светом. Железные вывески над лавками со скрипом раскачивались над головами прохожих от ветра, наполненного влагой, которую он принёс с тех мест, где дождь уже обрушил свои тонкие нити на дома и поля, просящие влаги. На улице стоял оглушительный шум. Все торговцы в спешке сворачивали свой товар в огромные тюки, чтобы дождь не замочил то, что давало им доход. Тяжёлый густой запах ладана означал конец центральной улицы. Невдалеке от окраины располагалась маленькая церковь, около ворот которой крутились женщины в рваных платьях с младенцами на руках. Они приходили к церкви и совали в лицо прохожим детей, усыпанных язвами и нарывами. Так люди, шедшие в храм, чтобы отмолить свои грехи, давали горстями монеты в руки несчастных матерей, заглушая голос своей совести, которая приводила их на службу. Случалось даже, что кто-то, достав всё до последнего медяка из кармана и отдав деньги на лечение младенца, останавливался перед воротами храма и, полагая, что, пожертвовав последние деньги для невинного ребёнка, заслужил высшую милость и похвалу господа, разворачивался и уходил прочь.

Уже через четверть часа мужчина с сиделкой вышли за пределы города. Теперь, если позади них кто-то и кричал, голоса эти больше походили на эхо, витавшее в разреженном воздухе. Теперь Адалин видела только огромный заливной луг, сливавшийся с пресноводными болотами, вдоль которых простирались белоснежные солевые холмы. Внизу девушка разглядела мелкие участки земли, разделённые один от другого кустарниками. У каждого владельца участка был свой огород, где он неустанно трудился. Адалин казалось, что душный влажный воздух будто застыл, погрузившись в тяжёлую задумчивость середины лета 1846 года.