Ни днём, ни ночью

Глава 6

Раска очнулась ото сна, когда рассвет едва занялся. Отогнула край теплой шкуры и огляделась сторожко: дурного ничего не приметила, одну лишь отраду да пухлое солнце, какое взбиралось на небо. Водица плескалась о низкий борт, не пугала, укачивала, нашептывала тихо и ласково. Раска и вовсе обрадовалась: река несла быстро, а, стало быть, вскоре Новоград, а вместе с ним и живь новая, небезнадежная.

У кормила увидала уница невысокого варяга; тот почесывал в долгой бороде, глядел вперед себя и бубнил себе под нос по-северянски.

– Захолодала? – тихий голос Хельги не нарушил предутренней тиши, не испугал.

– Нет, угрелась, – Раска смахнула с волос легкую росу. – Нынче тепло будет, гляди, рассвет-то аленький.

Тихий присел рядом, молчал, но взглядом тревожил, с того Раска подкинулась:

– Чего уставился?

– О, как, – улыбнулся. – Прям с утра ругаться станешь? А спала-то как дитя, улыбалась. Раска, не пойму, ты меня опасаешься?

– Было б кого опасаться, – огрызнулась, поежилась от утренней свежести.

– Не дрожи, сей миг спроворим горячего взвару. Ньял травы запаривает душистые, знает толк. – Ступай вон туда. Стеречь тебя иль сама управишься? – Тихий хохотнул и указал на нос драккара.

Раска кивнула понятливо, мол, сама, вылезла из-под теплой шкуры и пошла меж спящих вповалку воев, ступая тихо, боясь разбудить.

Возвращалась веселее: водица студеная смыла и сон, и тревогу.

– Хей*, – едва проснувшийся Ньял сел на лавке и поднял вверх руку. – Ты утром красивая, Раска.

– Хей, – уница заулыбалась: уж очень пригожим был варяг с чистым, будто дитячьим взором.

– Запомнила? Молодец! Ты не только красивая, ты умная. У тебя вкусная каша, ты хорошо ее мешаешь ложкой. Я вчера много ел, боялся, что кончится, – Ньял говорил чудно, то и смешило.

– Лишь бы впрок пошло, – Раска перекинула косы за спину, разумев, что те едва не рассыпаются после ночи.

Дошла до своей лежанки, хотела достать из сумы гребень, да задумалась: одно дело дома у очага чесаться, другое – средь воев, какие уж начали шевелиться, просыпаясь.

– Да и пёс с ними, – озлилась. – Чего они не видали-то?

Уселась на шкуру спиной к воям, расплела волоса и взялась за гребешок. Малое время спустя, разумела – тихо стало: не шебуршились, не кряхтели, поднимаясь с лавок, не шутейничали и как вечор не гомонили. С того и обернулась поглядеть.

– Раска, чего замерла-то? – Рыжий, подперев щеку кулаком, глядел неотрывно.

– Может, мне волоса расчешешь, а? – Ярун хохотнул. – Гляди, колтун уж сбился. А ты б с лаской, да плавно.

– Почему не мне? – Ньял пнул Яруна. – Мне больше надо.

– Когда это Ньял Лабрис* просил гребня? – невысокий кормщик-варяг хмыкнул. – Пока твой ремешок на косе не перетирался, ты его не снимал.

– И чего ты, Гунар, встрял? – Звяга надел поршень, притопнул. – Дело молодое, пущай веселятся. Да и я б не отказался от такой-то потехи. Раска, глянь, косматый я, и мне охота гребня твоего испробовать. Иди сюда, не откажи дядьке.

Вои заспорили, захохотали, а Раска слова не молвила и все через Хельги; тот сидел неподалеку, улыбался, глядя на нее. Ни глумливости во взоре, ни шутки обидной: смотрел, будто радовался об ней.

В тот миг и разумела уница, что так-то с ней впервой. Средь воев мечных, да на чужой ладье, да в пути неизведанном, а покойно. В своем дому такого не знала, всякий раз ждала то зуботычины, то ругани, а иной раз и хлесткого ремня. Вольша жалел ее, голубил, да что мог калека немощный? Только боль унять после тёткиной злой науки. Рядом с Хельги инако: чуяла как-то, что оборонит, укроет за широкой спиной ее, сиротку, и не даст в обиду.

С того и слезы подступили к глазам, обожгли, а послед и слова выскочили:

– Хельги, я сей миг пряников погрею. Покусаешь, оголодал за ночь-то, – принялась быстро метать косы, торопливо перебирая пальцами.

– Эва как, – поднялся и подошел ближе. – Откуда столь заботы, Раска?

Она уж было открыла рот сказать ему, да Ньял опередил:

– Хельги, она твоя подруга, отчего не просишь ее гребня? – варяг подошел, встал рядом с другом.

– Зачем просить? Захочет, сама поманит, – отозвался Тихий.

Раска и вовсе обомлела: редко когда кто-то ждал ее слова, все больше указывали и заставляли. Сколь раз самой приходилось стоять за свое, лаяться, а иной раз и царапаться.

Промеж всего парни тревожили: высокие обое, статные, пригожие. Ньял с ласковым взором и Хельги – с горячим. Раска затрепыхалась и осердилась:

– Чего уставились? Дел мало? – огрызнулась и встала. – Просо есть ли? Варить надо.

Парни переглянулись: Ньял почесал макушку, Хельги ехидно хмыкнул.

– Чего теперь-то ворчишь? С голодухи? – Тихий хохотнул.

– Не твоего ума дело, – Раска пошла к мешкам, в которых вечор копалась, готовя снеди для воев. – Каши надо. Много ль нагребете на пустое пузо?

– Зачем грести? – Ньял удивлялся, будто дитя. – Ветер. Парус поставим. Раска, почему злишься? Я обидел тебя? – и топал за уницей, не отставал.

– Не обидел, друже, напугал, – ехидничал Хельги. – Видал, как бежит?

А Раску заело!

– А чего бояться? Ты ж сулился оборонить. Слово кинул, слово забрал, так что ль? Вольно ж тебе потешаться при мече да супротив вдовой.

– Я тебе грозился? – и Хельги вспыхнул. – Языком мелешь, что веником машешь.

– Твой муж мертвый? – Ньял изумлялся. – Наверно, он был славный воин.

– Воин? – Хельги хмурился страшно. – Ходить не мог, не то, что меч поднять.

– Ты сама дом берегла, Раска? – Ньял смотрел с уважением. – А где твой лук? А меч где?

А уница и не слыхала слов варяга, жгла взором Хельги:

– Не смей о нем дурного говорить! Гадючий твой язык! Лучше него нет и не будет!

– Правда? – и снова Ньял глядел с почтением. – Ты сильно его любила, если говоришь так. Наверно, ты бы пошла на костер* вместе с ним, но у словен так не принято.

– Она скорее других спалит, чем сама сгорит! – взгляд Хельги заволокло яростной пеленой.