Ни конному, ни пешему...

Глава четвертая. Выбор.

Матинко божа, царица небесная! — охала мельничиха, глядя, как муж и зять с трудом тянут из телеги брюхатую бабу в дорогущей лисьей шубе. Баба тихо стонала и, кажись, плохо соображала, где она и что творится.

Наконец, бережно поставив гостью на ноги, мужики перевели дух и крепко подхватили ее под руки.

Следом за панной спрыгнула девка в мужских штанах. Пошатнулась было — видать, ноги подкосились. Девка держала крепкую длинную палку, — такой хорошо Грызлю и Хвата по хребтине лупить, когда клятые вовкулаки не слухаются. Лупить их девка не стала, только злобно шикнула на рычащих из темноты псов. Те, не будь дурни, попятились, покорно прижали рваные уши и тышком-нышком забрались в будку. Против ведьмачки идти духу не хватило. Только цепь зазвенела, выдавая паршивцев.

За первой девкой резво выкарабкалась ещё одна, отряхнула с одежки налипший снег и вытянула здоровущий узел с пожитками, замешкалась ненадолго и прихватила с телеги пару подушек. Пусть будут. Последним выбрался щуплый мальчонка лет девяти в драном кожухе. Скрючившись и держась двумя руками за живот, хлопчик потеряно оглядывался навкруг.

Только хворых кишок недоставало…подумалось мельничихе.

Орыся, в наспех закрученном платке — чай замужняя теперь, простоволосой на людях не можна, громким шепотом причитала:

— Божечки, мамо, глядить, это ж Ганька, дочка тетки Мотри с дальнего хутора! Она у пана служит, а это ж сама…ой-ой-ой! Что ж деется!

Подойти к Йосипу Орыся не решалась. Тот коротко кивнул жене и перехватил покрепче брюхатую панну.

Мельничиха скорбно покачала головой. От таких гостей добра не жди. Раз уж среди ночи пёрлись за реку на мельницу, да потащили по морозу бабу на сносях, — значит, стряслось что-то и вправду жуткое.

Муж растолкал ее с час назад, велел одеваться, жарко топить печь, греть приготовленную с вечера кашу, — встречать дорогих, чтоб им пусто было, гостей. Сам отправился будить работников. Мало ли…

Откуда мельник узнал — Гануся не спрашивала, привыкла за долгие годы к странностям.

А уж когда в темноте коморы мелькнула хвостатая тень и блымнули два жёлтых глаза, то и ясно стало, с какой стороны беда идёт — ведьмачка в гости заявится. О-хо-хо, горе горькое!

Черная тварючка била хвостом по впалым бокам, скалилась и подло шипела на мельничиху, словно говоря, — быстрее, дура неповоротливая…

Нет уж, бисова звирюга, не напугаешь! То Гануся разумела добре — если нечисть одразу не тронула, знать, ей от людей чего-то нужно.

Убедившись, что хозяйка проснулась, зажгла лучину и стала торопливо собираться, лячная кошь мяукнула, скользнула в тени над порогом, и — пропала.

Мельничиха плюнула в сердцах вслед ведьминой твари и отправилась будить Марфу с Орысей. Мало ли…

Мужики, бережно держа гостью, помогали ей добраться до хаты. Ясна панна повисла на руках и едва ноги переставляла. Кажись, и глаз не открывала, только тихонько стонала.

— Тягнить ее в дом, дурни. Та швыдше!!!

Гануся поудобнее перехватила смолоскип, освещая двор, заодно раздавая наказы.

— Йоська, ирод, не боись за ту кляту конячку. Иди в хату. Штефан, песий выкормыш, не спи! Телегой займись! Орыся, доця, бегом постель готовь! Ганька, дура бестолковая, куда с торбами прешь?! Панну первой уложить надобно…

На девку-ведьмАчку мельничиха покосилась хмуро, но, заметив зареванное лицо, смягчилась, тяжело вздохнула, смиряясь с неизбежным и учтиво поклонилась.

— Прошу пани до хаты. То велика честь для нас.

Девчонка обернулась, словно только заметила хозяйку и дрожащими губами прошептала:

— Тато…он…там… остался!

Она всхлипнула, вытерла рукавом мокрые щеки и вдруг запрокинула лицо к черному ночному небу, чуть слышно шепча наговор. Сквозь жалобный скулеж ветра и скрип старой яблони слов было не разобрать. Только поземка перестала вьюжить, замерла на миг, взлетела шальным вихрем, и растеклась шелковой волной по мерзлой земле, выбеливая и двор, и дорогу, и дальний берег реки.

Мельничиха отпрянула в страхе, по спине пробежал ледяной озноб.

Это ж надо! Вот так, в открытую ведьмачить! Да за полночь, да на чужом подворье!

А девчонка разом устало сгорбилась и, словно оправдываясь, пояснила:

— Это…чтобы следы скрыть.

******

Панну раздели, разули и, напоив горячим молоком с медом, уложили на кровать. Измученная страхом и дорожной тряской Юстина заснула мгновенно.

Верная Ганька прикорнула рядом на большущей скрыне, подложив под голову те самые, домашние подушки. Мурза свернулась у Юськи в изголовье, негромко мурлыча, мягко перебирала когтистыми лапками.

Ядвига постояла, прислушиваясь к дыханию сестры — хриплому, прерывистому. Неужели таки застудилась в дороге? Потом, тихо прикрыв хлипкую дверцу хозяйской спаленки, уперлась лбом в шершавые доски.

Сил не было.

Вот совсем…

Старый Михась заботливо обнял панночку за плечи, отвел от двери и силой усадил за стол, подвинул кружку горячего травяного отвара, миску свежего творога и краюху хлеба.

— Колбасы хочешь? — грустно улыбнулся мельник, вспоминая, как в конце осени воеводина дочка с голодухи крала у него харчи. — Или сала копчёного? А?

Девочка слабо помотала головой. Кусок в горло не лез. На столе потрескивали свечи — редкость для простой селянской хаты.

— Я это…зятька моего любимого отослал глянуть, что да как. Он напрямик, через лес на село скоро выйдет, оттуда видно…

Мельник запнулся.

Ядвига подняла голову, уставилась на Михася.

— Пока все. Йосип ушел. Вернётся — расскажет. Ложись спать, дочка. А я схожу к реке. Попрошу…хозяйку.

Ядвига таки подвинула к себе тяжёлую глиняную кружку, вдохнула горький запах трав. А ведь толковый настой! Глотнула, чувствуя, как по телу разливается ласковое тепло.

— Добре, дядьку, — наконец заговорила панночка. — Возьми мой посох, — она кивнула в

угол, где в обнимку с хозяйским