Ни шага без меня

Глава 1. Серая машина

Первое, что Элиф Йылмаз узнала о любви всей своей жизни, — это то, что у неё серая машина и она третий день стоит на парковке возле работы.

Тогда, конечно, Элиф так не подумала. Тогда она подумала просто: «Опять эта машина». И ещё подумала, что, наверное, сходит с ума, потому что нормальный человек не запоминает чужие машины на парковке возле конторы, торгующей сантехникой.

Была пятница, конец сентября, и Стамбул за окном бухгалтерии стоял в той особенной осенней дымке, когда город будто выцветает — Босфор где-то там, за крышами, серый, как оловянная ложка, и чайки кричат так, словно им за это платят. Элиф грела ладони о стакан с растворимым кофе — батарею в их комнате включат только к ноябрю, экономия, — и смотрела вниз, на асфальтовый пятачок между их четырёхэтажкой и трансформаторной будкой.

Серая машина стояла у будки.

Не у входа, где паркуются клиенты и где вечная толчея из фур с плиткой и «унитазов оптом». А в стороне, где не паркуется никто, потому что оттуда до дверей идти под открытым небом метров сорок, а в Стамбуле осенью это значит промокнуть.

Там, где не паркуется никто, третий день стояла чистая, дорогая, ничем не примечательная серая машина. С чуть опущенным стеклом.

— Йылмаз, ты опять зависла.

Мелис вошла, не постучав, — они десять лет в одной комнате, какое там стучать, — плюхнулась на соседний стул, развернула шоколадку и отломила половину прежде, чем Элиф успела отказаться.

— Ешь. Ты зелёная.

— Я не зелёная.

— Ты зелёная и смотришь в окно, как будто там показывают кино. — Мелис проследила за её взглядом. — И что там показывают?

— Машина. — Элиф кивнула вниз. — Серая. У будки. Третий день.

Мелис перегнулась через стол, прищурилась близоруко.

— Ну машина. Дорогая какая-то. И что?

— То, что она третий день. У трансформаторной будки. Куда никто не встаёт.

— Может, сломалась.

— Три дня?

— Может, хозяин запил.

— И приезжает каждое утро запивать на нашу парковку?

Мелис засмеялась — тем своим смехом, беззлобным, как тёплая вода, — и ткнула Элиф шоколадкой в плечо.

— Соболева, — она называла её на русский манер, в шутку, с тех пор как они пересмотрели сто турецких сериалов про русских невест, — у тебя паранойя от недосыпа. Ты последний квартал закрывала в четыре утра. Тебе сейчас в каждом стакане с водой мерещится, что за тобой следят.

— Я не говорила «следят».

— А что ты говорила?

Элиф открыла рот. Закрыла.

Потому что она действительно ничего такого не говорила. Ни разу. Ни Мелис, ни кому-либо ещё она не сказала того, что чувствовала уже недели три, — потому что это невозможно было сказать вслух, не выставив себя дурой. Как объяснить чувство? Тонкое, как сквозняк из щели в раме. Ощущение чужого взгляда на затылке — в метро, в очереди за симитом, вечером у подъезда, когда возишься с ключами. Оборачиваешься — а сзади никого. Только качается ветка. Только едет мимо машина. Только идёт своей дорогой человек, который на тебя даже не смотрел.

Ничего. Пустота. И всё равно — взгляд.

— Ничего я не говорила, — сказала Элиф наконец. — Забей. Правда паранойя.

— Вот это по-нашему. — Мелис довольно откинулась на стуле. — Слушай, а поехали в пятницу с девочками в Кадыкёй, посидим? Ты сто лет никуда. Живая женщина, между прочим, а сидишь как мумия над ведомостями.

— У меня отчёт.

— У тебя всегда отчёт.

— Потому что я единственная, кто понимает, куда у Османа-бея утекают деньги, — Элиф пожала плечами. — Была бы не единственная — давно бы отдыхала.

— Вот поэтому ты и одна, — сказала Мелис и тут же прикусила язык. — Ой. Прости. Само вылетело.

— Да ничего, — сказала Элиф.

Она давно привыкла. Это была правда, а на правду не обижаются. Ей тридцать один. Она красивая ровно настолько, чтобы не оборачивались на улице, и умная ровно настолько, чтобы это мешало. Она аккуратная, тихая, надёжная — и мужчины, которые с ней знакомились, через месяц-другой уходили с одной и той же формулировкой, будто списывали друг у друга: «С тобой спокойно, Элиф, но…»

Это «но» она знала наизусть. Оно означало «скучно». Оно означало, что рядом с ней ничего не происходит, потому что она всю жизнь строила себя так, чтобы рядом с ней ничего не происходило, — чтобы её не трогали, не задевали, не били. Она умела становиться незаметной. Она научилась этому в семь лет, а к тридцати одному довела до совершенства. И вот теперь платила за мастерство.

— А симпатичная, между прочим, — сказала Мелис, будто читая её мысли. — Была бы дура — уже б замуж три раза сходила. Это тебя мозги губят.

— Спасибо, утешила.

— Всегда пожалуйста. — Мелис доела шоколадку. — Так поехали в Кадыкёй?

— Посмотрю по отчёту.

— То есть нет.

— То есть посмотрю.