Ниенна. Благословленная Смертью

2.4

Рыженьких близняшек звали Лана и Эля, хорошенькую чернулю — Агашка. Остальных девиц из пестрой щебечущей стайки Ниенна не запомнила. Но с ней молоденькие селянки и не жаждали особо общаться, полностью переключившись на боевиков. Заинтересовала их только Азали, у которой девки полушепотом просили то средства для избавления от чирьев и бородавок, то пилюли от нежеланной беременности.

— Вы только отцу-благодетелю на исповеди потом не ляпните, что я вам помогаю, — предупредила целительница, записывая на бумажке заказы. Денег она требовать ни с кого не стала, от подношения в виде репы отказалась, а вот кринку свежайшего мёда приняла с благодарностью. — Иначе вместе будем время коротать в яме с кольями, куда нас жандармы бросят.

— Так некому нас слушать, — бесхитростно сообщила Агашка. — Отец Генрих онемел и почти оглох год назад, ему хоть всякий срам в ухо ори — он токмо кивает довольно. Старики говорят, бог слышит сказанное, даже если отец-благодетель глух, как пень. А раз не карает за содеянное, значит, и греха в этом нет.

— Ага, как же, нет, — всхлипнула незнакомая девица, миленькая блондиночка с пухлыми щечками. — Сколько народу в округе чудище загубило, в каждой из семи окрестных деревень жертвы есть! За грехи наши тяжкие оно, вот чего!

— Марька, дочка старосты Семирязовки, девицей невинной померла, чем же она провинилась? — резонно заметила Агашка.

— Хе! — подбоченилась щекастая. — А то ты не знаешь, как можно девичество соблюсти и при этом грешить напропалую! Марьку отец и так бы прибил, без чудища, ежели опосля свадьбы родители жениха ему дырявую чашу с вином вынесли бы. Вот и выкручивалась, небось, как могла…

От последующего разговора у Ниенны кровь прилила к лицу. Жаль, толку с этого не было никакого: румянец на щеки всё равно не возвращался. Но от девичьих нехитрых откровений вяли уши. Она сделала вид, что отвлеклась на чей-то зов, и быстро отошла в сторону.

Деревенька оказалось приятной — десятка три добротных дворов, зеленеющие огороды да небольшой фруктовый сад с наливающимися яблочками. Всё живое на этой земле и впрямь пёрло, как на дрожжах. В Ахенбурге едва начал цвести жасмин, а здесь уже сирень сыпала людям под ноги густо-лиловые облачка. Ниенна неторопливо прошлась по единственной улочке, что почти вкруговую обхватывала небольшую площадь, на которой под старенькие гусли плясали сельчане. Краем глаза увидела Эдгара, которого рыженькие близняшки успели утащить танцевать, и набычившихся сельских парней, смотревших на пришлого щеголя, как на врага. Нет, до сумерек не полезут, а вот ночью вполне могут попытаться устроить наглецу «тёмную», чтобы девок чужих не обнимал.

«В жаб превращу, если тронут», — лениво думала Ниенна, бредя вниз к речке. У крайнего двора под раскидистым кустом сирени сидел белый как лунь дедок в окружении босоногих ребятишек.

— И с тех пор, говорят, повержены наши покровители, лежат в земле сырой. Не могут двинуть ни рукой, ни ногой, и лишь печалятся о прежних временах, когда ходили они по лесам и полям — три зверя, три человека, и не было в мире силы, что могла им противостоять, — услышала некромансерка чуть дрожащий старческий голос.

— А теперь что же, появилась? — тихонько спросил лопоухий мальчонка в порванной рубахе.

— Грехи наши тяжкие, — туманно ответил дед. — Вот придет защитник да поднимет поверженных из земли, тогда и путное что-то выйдет. А пока не шастайте в одиночку за околицей. Усекли, сорванцы?

Сорванцы ответили довольными воплями. Дед перевел взгляд на Ниенну и улыбнулся щербатым в силу возраста ртом. У детей зубов тоже не хватало, малые ж еще. Когда там коренные вырастут...

Некромансерка невольно поежилась. Злодей нет-нет, да и шепелявит якобы из-за выбитого зуба? Так тут вся деревня шепелявая, кроме молодых парней и девиц! Как же искать супостата? Может, в церковь сходить? Не бывает такого, чтобы глухонемой отец-благодетель молебны творил да людей на путь истинный наставлял. Уж молодых семинаристов в столице выпускалось ежегодно по триста душ, на каждую деревеньку хватит, даже в самой заднице мира. Странно, что его раньше не заменили.

— Садись, внучка, попей кваску со старым Ерохой, — дед похлопал по бревну возле себя.

Вроде приличный. Пах хорошо — мукой да ботвиньей, голова бела-белёшенька, глаза голубые, ясные.

Ниенна вежливо отхлебнула из глиняной кружки предложенный квас и тут вспомнила, о чем говорила лесная ведьма. Неведомый упырь не только шепелявит, но и ненавидит празднества и девок! Значит, среди танцующих на деревенской площади его точно нет. И некромансерка будто ненароком спросила:

— А что же вы, дедушка, здесь сидите, а не на празднике пляшете?

— Так нечем мне, миленькая, — добродушно улыбнулся старый Ероха, задирая штанину. Вместо левой ноги у него была деревянная культя.

Ниенна едва не прикусила себе язык со стыда. Тут же начала извиняться.

— Да ничо, внученька, я не обидчивый. Я и отсюда вижу хорошо, как будто сам там пляшу.

Он наклонился к некромансерке и заговорщически шепнул:

— Скажи чародеям своим, чтобы у местных парней ничего съестного не брали, а то понос прохватит, ни одно заклинание не поможет. Местные обижены на них, видно сразу. Ну ничо, дело молодое, приятственное. Когда ещё морды друг другу из-за девок бить? Не в старости же, когда ни ног, ни зубов, хе-хе.

И дед меленько рассмеялся, а следом за ним и Ниенна.

— Скажите, а почему вашего отца-благодетеля в городской пансион не отправят? — вдруг решилась она спросить. — Глухонемому самое место в тепле под присмотром сиделки, а не в молельном доме. Он, поди, и не помнит, как печати на жальниках обновлять. Того и гляди, упыри из могил полезут.

— Не полезут, — помотал головой дед Ероха. — Туточки земля такая — ни мёртвым, ни полуживым из неё хода нет. Держит она крепко померших испокон веков, сами не встают. Ежели только кто им не поможет…

И глянул так, что Ниенне будто острым когтем по затылку провели, аж в дрожь кинуло.