Никаких взрослых

Глава 2

В отличие от Спиридона Димон не просто принимал свое несовершенство ‒ он им наслаждался. Возвел на пьедестал и поклонялся на страничках сообщества «Жизнь это боль» (именно так, без знаков препинания). Модератор, идейный вдохновитель, подстрекатель и властитель дум 345 подписчиков.

Уже два месяца он не выходил из своей комнаты: еду заказывал на дом, мусор ‒ кожуру от бананов, обертки от шоколадок и одноразовую посуду ‒ хранил под кроватью. Туалет и душ ‒ по необходимости (к счастью, идти недалеко ‒ соседняя дверь, два шага). Спал на голом, правда, ортопедическом, матрасе. Каждая его мысль становилась достоянием аудитории. Ничего незначительного быть не может, каждый прожитый день ‒ страдание. Пусть все знают, как тяжело жить и кто в этом виноват. В последнем Димон еще не очень разобрался, поэтому винил не конкретных лиц, а жизнь ‒ несправедливую и уродливую.

Единственное окно занавешивала криво пришпиленная на канцелярские кнопки брезентовая ткань: страдания ‒ это пространство сумрака. Ему, Димону, ничего не нужно от этого мира, даже солнечного света. День от ночи отличала воткнутая в розетку новогодняя гирлянда, валявшаяся на полу. Нормальный свет озарял комнату только во время стримов ‒ тогда Димон включал встроенные по периметру потолка лампочки, две настольные лампы и кольцевую штуковину для съемок. Вещать из сумрака, конечно, концептуально, но непрактично: видео без картинки никто не смотрит.

С наружной стороны двери теми же самыми канцелярскими кнопками, что и брезент на окне, был прикреплен лист ватмана с надписью:

НЕ СМЕТЬ:

входить,

стучать,

звать!

Особенного действия надпись не имела: предки регулярно предпринимали истеричные попытки вытащить его на кухню, заставить убраться и пойти в школу. Все трудности он пережидал со стойкостью мученика. Он занят важным делом, жаль, что вы этого не понимаете. Не от хорошей жизни он заперся в полутемной комнате ‒ но и эта мысль была не доступна его дуболобым родителям. Впрочем, чему тут удивляться? Что можно взять с отца, тотального самовлюбленного эгоиста, который корчит из себя интеллектуала и живет на шее у матери, бесхребетной трудоголички? Может, все интеллектуалы должны жить у кого-то на шее ‒ только в этом случае они могут считаться элитой?

Мысль показалась достойной стрима. Натянув до самых пальцев рукав рубашки, Димон смахнул со стола жестяную банку из-под оливок и две столовые ложки с засохшим джемом. Нащупал на матрасе рядом с собой вилку от провода кольцевой лампы. С оттяжечкой вихляя тощими плечами, словно он уже в эфире и на него смотрят миллионы, потянул ее на себя ‒ как рыбак, что тянет неводом золотую рыбку. Вытянул треногу, воткнул провод в розетку. Яркий свет резанул глаза. Телефон в гнездо, откинуться на подушку так, чтобы смотреться одновременно и привлекательно, и трагически. Красная кнопка «Эфир».

‒ Мудрая мысль, ребята: а что, если интеллектуалы в принципе созданы только для того, чтобы висеть на чьей-то шее?

***

Прошло уже две с лишним недели, весна окончательно уступила место длинному южному лету, начинающемуся в конце марта и заканчивающемуся в октябре, а джинсы так и не отстирались от пятен. Спиридон четыре раза заталкивал их в стиральную машинку, надеясь, что очередной порошок все-таки вытравит въевшуюся зелено-земляную грязь, но чуда не происходило. Отец сказал, что вычтет стоимость джинсов из карманных расходов, и распсиховался, когда Спиро усмехнулся в ответ.

‒ Ты думаешь, это все так просто достается?! Да я ради этих джинсов сутками горбачусь в своем подвале!

Мать в свою очередь наседала на него по поводу визита к Димону:

‒ Тебе трудно, что ли? Инесса Витольдовна тебя просит, не я!

Как будто ему есть разница, кто его просит.

Сегодня утром мать перешла в активное наступление: вытирая платочком глаза, рассказала, что встретила учительницу в магазине, и в глаза ей посмотреть не смогла от стыда, что сын так и не выполнил ее просьбу.

‒ Ты не себя подводишь, а меня! Я обещала, что ты сходишь!

‒ Вот сама и сходи! ‒ огрызнулся Спиро, но все-таки решил, что надо положить конец этой истории. Хотя бы этой.

Димон жил в коттеджах недалеко от набережной. Спиро этот район ненавидел. Однотипные домики, со всех сторон обкатанные бетонированными дворами почему-то вызывали у него злость. «Американская мечта, ‒ бурчал он, идя по вытоптанной тропинке с краю от берегового обрыва и вытирая потную от палящего солнца шею. ‒ Повеситься хочется от такого вида». Асфальтовые дорожки уходили вверх, деля коттеджный поселок, как шоколадку, на стройные ряды и секторы. Третий домик во втором ряду справа и был нужен Спиро. «Коттедж №7. Вилла Солл» ‒ гласила надпись на табличке рядом с домофоном.

‒ Я слушаю, ‒ ответил женский голос.

Спиро вздохнул: последняя надежда на то, что никого не будет дома, отпала сама собой. Отступать было некуда.

‒ Здравствуйте, я одноклассник Дмитрия, учительница попросила навестить его и справиться о здоровье.

Спиридон умел быть учтивым. И не только. Он мог хорошо говорить, красиво и складно писать, улыбаться, когда нужно и кому требуется, производить впечатление мальчика из прекрасной семьи и отличника-всезнайки. Инесса Витольдовна регулярно отправляла его на олимпиады по литературе. И он не подводил: приносил грамоты и поднимал рейтинг школы. Как курица, несущая золотые яйца. Правда, в последнее время курица поломалась и дохода не приносила. И таких только под нож и в суп.