Никаких взрослых

Глава 8

‒ Не-на-ви-жу! Бред все это. Ты делаешь вид, что ты добропорядочный интеллектуал, а сам прикрываешь животный страх и желание спасти свою шкуру!

Димон, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в столешницу, кричал на отца, вальяжно развалившегося на диване. Затянувшийся конфликт, начавшийся еще во времена затворничества, когда отец целыми днями не выходил из своей комнаты, с головой погрузившись в работу, казалось, достиг своего апогея. Правда, лишь со стороны Димона. Отец же, как и прежде, оставался невозмутимым, непроницаемо спокойным, словно глухим ко всем словам сына. В его глазах Димон видел лишь беспросветную тупость и одержимость одной-единственной идеей – поскорее смыться из ненавистной страны, подальше от возможных проблем.

— Ты принял российское гражданство только в 27 лет, хотя живешь здесь черт знает сколько времени! Чего ты ждал, интересно? – голос Димона сорвался на крик. – А я тебе скажу! Ты специально тянул, чтобы не служить в армии! И сейчас тебе наплевать на меня, наплевать на мать, ты заботишься только о своей шкуре! Все это – чтобы тебя не мобилизовали! Ты трус!

Мужчина на диване, наконец, соизволил спустить ноги на пол, принимая какое-то подобие вертикального положения. Откинувшись на спинку дивана, он, казалось, всем своим видом демонстрировал полное равнодушие к словам сына.

— Да ты мне еще спасибо скажешь за то, что я заберу тебя из этой быдляцкой страны! – голос его был ровным, не выражающим никаких эмоций. – Здесь же нет культуры ни на грош! Я думаю о тебе! Ты мой единственный сын! Помни, что через три месяца тебе исполнится 18 лет, и тебя загребут в армию! Бросят в самое пекло, и ты сдохнешь в окопах, защищая эту страну, где живет одно быдло! – на этих словах Ян Балтис, резко поднявшись с дивана, театрально вскинул руки, словно призывая небеса в свидетели своей правоты. – Сын, как ты не можешь понять! Я делаю это ради тебя, ради твоего будущего! Здесь у тебя его нет! Никакого будущего, никакой культуры, никакого образования!

— Да? Поэтому ты приехал сюда в свои 18? Ехал туда, где тебя ничего не ждало, где ты никому не был нужен? — съязвил Димон, тяжело дыша после недавней яростной вспышки, чувствуя, как в груди все сжимается от обиды и злости.

Ян подошел вплотную к сыну, нависая над ним своей высокой фигурой. Доверительно понизив голос, он проговорил:

— Я посмотрел твою страничку в соцсетях, и мне многое там не понравилось. На одной фотографии ты сфотографировался с классом на фоне флага. Ты должен удалить это фото. И это не обсуждается! Нас будут проверять на принадлежность к пророссийским настроениям, прежде чем выдать вид на жительство. В Польше есть уголовная ответственность за демонстрацию российской символики. Не порть жизнь ни себе, ни мне! Ты понимаешь, что ставишь под угрозу наши планы?!

Димон отступил на шаг назад, усмехнулся, глядя отцу прямо в глаза.

— Ты меня вообще слышишь, пап? Ау, я здесь! Я живой, и я умею разговаривать! – он помахал раскрытой ладонью перед лицом отца, словно пытаясь привести его в чувство. Затем сложил руки рупором и, сорвавшись на крик, проорал: — Эге-гей! Здесь есть хоть кто-нибудь, кто меня слышит?! Или он слышит только самого себя? – тут его вдруг затрясло от нервного смеха. Согнувшись пополам, он схватился за живот, словно от острой боли. Слезы брызнули из глаз. — Да чего я хочу?! Я, глупый, ничтожный, хочу, чтобы меня, наконец, услышал мой родной отец! Неужели это так много?! Я хочу, чтобы ты хоть раз услышал меня!

Смех перешел в рыдания. Лицо Димона исказилось от горя. Ян брезгливо поморщился, отворачиваясь от сына.

— Хватит юродствовать! — резко бросил он. — Ты успокоишься и еще будешь благодарить меня за все, что я для тебя делаю. Запомни, я делаю это ради семьи, ради тебя и твоей матери. А про фотографии ты слышал, что я сказал! Удали ее и пересмотри все свои соцсети на предмет выкладывания всякой ерунды. Не нужно привлекать к себе лишнее внимание. — с этими словами он небрежно опустился на диван и включил звук на телевизоре, до этого безмолвно мелькавшего картинками. На экране показывали финансовую аналитику – котировки, акции, инвестиции, графики биржевых колебаний. Ян, как обычно, погрузился в свой мир цифр и расчетов, отгородившись от сына стеной равнодушия. Конфликт остался неразрешенным, повиснув в воздухе, словно тяжелый, зловонный туман. Напряжение в комнате достигло предела. Было очевидно, что эта бомба рано или поздно взорвется, разметав все вокруг.

‒ И это все? ‒ Димон смотрел на руку отца, крепко сжимающую пульт, и его ноги, бережно уложенные одна на другую. ‒ Весь разговор?

Он ударил кулаком о стол, раз, другой, всхлипнул от боли и потер ушибленные костяшки. Искоса посмотрел на отца, но тот даже не повернул голову в его сторону.

На двери Димоновой комнаты до сих пор висел лист ватмана:

НЕ СМЕТЬ:

входить,

стучать,

звать!

Подойдя к нему, Димон взялся за левый край и медленно потянул. Рвался ватман легко, но звук был такой, словно мыши царапались за плинтусом. Он оторвал слово «звать» и стал его измельчать. Неровные обрывки с лохматистыми краями падали на пол.

Справившись с первым словом, он принялся за второе. «Стучать» постигла та же участь. «Входить» тоже разорвалось без заминки. Осталось главное: «НЕ СМЕТЬ:»

Все в этой жизни смеют. Вот отец смеет распоряжаться его жизнью по своему хотению. Он смеет указывать, что ему думать, с кем фотографироваться, какие снимки на своей страничке оставлять, а какие удалять. Что значат слова «Не сметь», кто им внимает, если даже человек, который должен быть самым родным и близким, не слышит?