Никаких взрослых

Глава 10

Утро обрушилось внезапно, как лавина, особенно если ты молод и ложишься спать тогда, когда первые лучи солнца начинают окрашивать горизонт в нежные пастельные тона. Утро, которое, как правило, приносило с собой новые надежды, новые возможности, для Аннушки началось с раздражения и тоски.

Она встала не в настроении, ощущая какую-то внутреннюю скованность, словно в груди поселился ледяной комок, не дающий свободно дышать. Уже несколько дней подряд ее раздражало абсолютно все вокруг: шум машин за окном, назойливое пение птиц, и, в первую очередь, Димон. Мало того, что он все время, как привязанный, болтался рядом с ее отцом в кафе, по любому поводу обращаясь к нему и беспрекословно выполняя его личные поручения, так он еще и нагло проживал в ее личной берлоге, в ее единственном убежище от этого безумного мира! Больше месяца прошло с того злополучного утра, как, открыв глаза, она с изумлением обнаружила его спящим на старой раскладушке. Между прочим, он даже не попытался перебраться в комнату для рабочего, которую освободили от старой мебели и хлама, когда появилась такая возможность. Отец его поддержал: сказал, что каморка нужна для подсобных вещей, а «Дмитрию он доверяет, как самому себе». Скажите, пожалуйста! Этот «Дмитрий» занял своими скромными вещами добрую половину ее комнаты! Хотя, нужно отдать ему должное: порядка в его вещах было намного больше, чем в ее, Аннушкиных. Джинсы он аккуратно складывал стопкой на полке, да и пресловутых носков с дырками она ни разу не наблюдала ни на полу, ни в углах, как это часто случалось с ее вещами. Два дня назад она случайно заметила, как он стирает свои немногочисленные вещи, включая носки, в уличной раковине на заднем дворе и развешивает их на тонкой веточке рядом растущей глицинии. Носки ‒ вещь слишком интимная, поэтому Аннушка сделала вид, что ничего не видела, не совсем же она глупенькая девочка, чтобы влезать в чужую жизнь. Но почему-то с этого момента она стала особенно раздражительной. Какая-то необъяснимая злость закипала в ней при каждом взгляде на Димона. Раньше она этого не замечала за собой. Достала из-под кровати свои грязные футболки, небрежно запихнутые в самый дальний угол, и с отвращением кинула в стиральную машинку, словно избавляясь от чего-то грязного и ненужного.

Именно здесь и коренилась суть конфликта. Внутри Аннушки разгоралась борьба между желанием контролировать Димона, подчинить его своей воле, и растущим осознанием, что она теряет над ним контроль. Его аккуратность, его скромность, его трудолюбие – все это вызывало в ней не восхищение, а раздражение. Она видела в нем отражение того, какой она сама хотела бы быть, но не могла. Она завидовала ему, завидовала его внутренней силе, его способности сохранять спокойствие и достоинство в любой ситуации.

Аннушка понимала, что ее раздражение – это лишь проявление ее собственной слабости, ее собственной неуверенности в себе. Она боялась, что Димон рано или поздно увидит ее истинное лицо, увидит ее недостатки, ее пороки. Она боялась, что он разочаруется в ней, что он перестанет ее уважать.

Каким током пронзала Аннушку мысль, что она больше не понимает этого человека, который спит в ее комнате, и вдобавок, кажется, ее же и презирает. Вот он, клубок змей, спрятанный глубоко в ее сознании, который она не решается распутать.

Но Аннушка упорно не хотела признавать эти мысли. Она продолжала играть свою роль, роль сильной и уверенной в себе девушки, которая держит все под контролем. Но с каждым днем ей становилось все труднее и труднее. Внутри нее росло напряжение, которое грозило вырваться наружу в самый неожиданный момент.

Ладно, свежие футболки ‒ это, в конце концов, неплохо. Но все остальное ‒ просто безумие какое-то! Она не может быть собой даже в своей норке! Все время теперь приходится делать над собой усилие ‒ а усилия Аннушке совершенно не нравились. Она не привыкла делать что-то просто потому, что так принято, или из-за того, что на нее влияет кто-то другой.

По правде говоря, Аннушка частенько пребывала не в духе, не в настроении, не в состоянии. Все могло испортиться по любому поводу и в любое время. Рано утром ‒ если мало спала, или отец не так посмотрел и ответил, или злобный голубь прилетал просить крошек на ее окно, или чайка визгливо скрипела неподалеку. Своему гневу или недовольству она отдавалась со всей страстью и находила в них какое-то необъяснимое наслаждение и удовлетворение. Где-то в глубине души (но очень и очень глубоко) у нее иногда мелькала мысль, что она раздражается не потому, что не нравится что-то конкретное, а просто ей непременно нужно на кого-нибудь или что-нибудь раздражаться. Это давало ей энергию делать что-то вопреки. Если тот, кто перед ней, ‒ сволочь последняя, то уж ему она докажет, как он не прав!

Аннушка подождала, пока Димон выйдет из комнаты, сняла пижаму и натянула коричневые штаны карго с удобными карманами и черную футболку с надписью: «Я принцесса». Засунула постельное белье в ящик дивана и вышла во двор.

Димон снял с ветки носки, натянул на ноги и влез в шлепанцы.

‒ Ну, таких пижонов я, конечно, еще не видала, ‒ язвительно прокомментировала Аннушка, прислонившись к косяку дверного проема. ‒ Ты знаешь, как отличить аборигена от понаехавшего?

Димон непонимающе посмотрел на нее.

‒ А вот этим, ‒ она указала на его худые ноги в шортах в длинных носках, доходящих ему до середины икры, и шлепанцах.

‒ Мне наплевать, ‒ серьезно ответил Димон. ‒ Мне удобно, и это главный критерий.

‒ Ну-ну, ‒ не нашлась Аннушка, ‒ тогда можешь спать на улице.

‒ В смысле?

‒ Купи гамак и повесь на заднем дворе. Мне надоело делить с тобой обиталище.