Никаких взрослых

Глава 15

Деметра умерла душным августовским днем на Илью пророка. Всего четыре месяца понадобилось болезни, чтобы убить ее. Последние дни были нестерпимыми: не помогала обычная доза обезболивающего, пришлось удваивать ее, вызывать паллиативную службу, ждать разрешения на препараты.

Все знали, что смерть случится, и не просто со дня на день, а с минуты на минуту, но Софи видела: это ожидание измучило и Христофора, и детей. Измучило оно и саму Софи, правда, она не признавалась в этом даже себе. Жить в напряжении неизбежности и ощущать вину за то, что ждешь ‒ да, именно ждешь ‒ когда же процесс завершится, стыдно.

Еще накануне Софи с трудом нашла на исколотом тетином предплечье вену, в которую можно было ввести препарат. С инъекциями она уже управлялась ловко. Деметра стонала. Когда же, наконец, скрюченное судорогой боли лица разгладилось, она медленно облизала сухие губы и проговорила:

‒ У тебя легкая рука. Помогай людям. Не отбрасывай свое призвание.

Софи взяла ее за руку.

‒ Отдохни, тетя. Тебе надо поспать.

Но Деметра слабо качнула головой.

‒ Я не окончила ту историю, Софи.

‒ Какую? ‒ не поняла сперва та.

‒ Ту, что случилась, когда мне было пятнадцать.

‒ Не надо, тетя. Отдохни, пожалуйста.

‒ Нет, ‒ опять повела головой в сторону Деметра. ‒ Сегодня последний день. Мне важно успеть. ‒ Она сглотнула, немного помолчала, а потом продолжила чуть более бодрым голосом: ‒ Однажды я шла домой. Был август, помню, звезды висели так низко, что казалось, протяни руку и дотронешься. И я испытала странное состояние. Не могу его описать… как будто я оказалась в своем настоящем доме и услышала внутри себя голос. Это не было настоящим голосом, который я слышу ушами, но не было и галлюцинацией. Это был внутренний зов. Призыв: «Иди ко мне». И я поняла, что он ‒ про Вечность. Тот, Кто говорил, ждал моего ответа. А я испугалась. Я подумала: нет, я не готова все отдать. Мне еще нужно выучиться в институте и получить образование. Потом мне будет 22… я буду молодая, мне нужны влюбленности, дружба. Нет, я не готова и в 22. А потом я хочу семью и детей. Но детей надо вырастить. Нет, и в 40 я еще не буду готова. Но вот, пожалуй, в 45 я буду уже достаточно готова. Тем более, что до этого еще так далеко. И во время всего этого разговора с самой собой я чувствовала: Тот, Кто сказал: «Иди сюда», ждал. А когда я назвала возраст, ощущение исчезло. Он отошел.

Тяжело дыша, Деметра замолчала. Софи взяла с тумбочки стакан и помогла тете отпить из него пару глотков. Снова откинув голову на подушку, та еще немного помолчала, а потом медленно и слабо заговорила вновь:

‒ Все эти даты, которые я называла, ‒ именно в них все и произошло. В 22 я окончила институт, потом вышла замуж, родила детей. Но не хватало в моей жизни этого глубокого чувства дома и внутренней радости и тихости. И только сегодня я поняла, что мне тогда нужно было просто сказать «Да». Открыть свое сердце и впустить Того, Кто стоит при дверях, и стучит. Он никогда не входит без разрешения. Мне нужно было только дать согласие быть с Богом, а я прожила всю жизнь без Него. Как же много я упустила, не ответив на призыв тогда. Но я отвечаю на Его призыв сейчас. Поэтому я иду к Тому, Кто есть Любовь. Не грусти обо мне, а иди свой путь и знай, что в любой момент можешь услышать такой призыв. Так не отталкивай Его.

Августовский ветер с полуденным жаром ворвался в комнату, несмотря на тюль, и закружил по ней, трепеща листами рецептов, лекарственных аннотаций и медицинских справок.

‒ Не плачь обо мне. Я иду туда, где смогу быть в полную силу. Эта болезнь для меня ‒ благословение. Я успела примириться и с жизнью, и со смертью. За детей я не беспокоюсь. Им нужно пройти свой собственный путь. Только за мужа. Он слишком погружен в давно ушедшие мифы, где в самом деле нет жизни. Ему будет сложно услышать настоящий Голос. Молю, чтобы его скорбь по мне не была слишком сильной, и он бы сумел различить.

Голос Деметры прерывался и становился тише, иногда становясь почти неразличимым. Софи уже не знала, бредит ли тетя или говорит то, что пока недоступно пониманию. Потом Деметра замолчала, прикрыла глаза и уснула. Софи смотрела на ее лицо ‒ несмотря на пережитую боль, такое живое, такое иномирное, что не хотелось уходить от постели. Ей было хорошо быть здесь, рядом с умирающей. Но Софи сделала над собой усилие и встала, чтобы позвать дядю Христофора. Вышла из комнаты, оставив открытой дверь.

А утром на телефон пришло сообщение:

«Это произошло».

И следом второе:

«Отдохни сегодня, похороны послезавтра. Спасибо тебе»

Теперь Софи качало то ли от жары, то ли от того, что кружилась голова. Ей казалось, что внутри нее одновременно живут и облегчение, и стыд за него. Поняв, что дома взбодриться не получится, Софи нуждалась в поддержке и надеялась получить ее в прибежище ‒ в Тайном ордене.

Но она никуда не пошла. Не было сил. Она закрылась в своей комнате и не выходила из нее два дня. Не пошла и на похороны. То, что происходило на них, узнала от Спиро. Он в красках рассказал ей о той безобразной сцене, когда отец, перебрав на поминках, по обыкновению, стал кричать на мать, обвиняя ее в том, что не рассказала ему о дяди-Христофоровой просьбе о помощи. Зная отца, Софи не сомневалась: это было сделано напоказ, чтобы обелить себя и показать свое желание помогать и свою хорошесть. Как же это надоело. Показывать, какой ты хороший и обвинять другого! Ведь отец знал, что Деметра умирает, но закрывал глаза, успокаивая себя тем, что у него много работы, и его никто не просит лично. После рассказа Спиро Софи ощущала себя настолько липкой, что немедленно захотелось принять душ и смыть с себя лицемерность семьи.