Никаких взрослых

Глава 16

Неделя до очередного четверга пролетела, как усталый мотылек с оплывшими от жары крыльями ‒ тягуче и почти без инцидентов. Аннушка волновалась, придет ли Спиро. Как с ним себя вести после того, что она наговорила Софи? Ведь эта умершая ‒ и его тетка тоже. По сути она, Аннушка, конечно, права, но, пожалуй, высказываться так резко все же не стоило. Недальновидно. Она даже пересилила себя и позвонила Софи с извинениями, пригласила прийти на встречу. Если это ‒ цена ее общения со Спиро, то можно и потерпеть.

Она вымыла полы в своей комнате и повесила новые шторы ‒ белоснежные, с синей полоской сбоку. Тонкий намек на греческий флаг.

Первым пришел Димон. Он с обеда отпросился из кафе, куда-то ушел, а теперь вот, смешной и неловкий, галантно поклонился и протянул три астры.

‒ В честь чего это? ‒ фыркнула Аннушка.

‒ Просто так. Зацвели в саду, который мы сняли вместе с домом. Мама предложила принести их.

‒ Переезжать не собираешься? Раз дом вы сняли.

‒ Собираюсь. Но пока не переехал, моя любезная хозяюшка, незримая связь не отпускает меня. Я помню кошачьих блох в первую ночь моего пребывания здесь. До сих пор вздрагиваю по ночам и чешусь, ‒ он ловко увернулся от летевшего в него яблока. ‒ Еще помню твой стриженный затылок, когда увидел тебя спящей… ‒ Тут его голос дрогнул, в горле пересохло, и чтобы перевести тему, он с дрожью в голосе сказал: ‒ Красивые же, как ты.

‒ Ну давай сюда, ‒ Аннушка выхватила букет из рук и засунула в трехлитровую банку.

Но Димон уже овладел собой и вернулся к своей обычной язвительной манере:

‒ А воды не хочешь налить?

‒ Вот сам и налей.

Димон взял банку с цветами и поставил в раковину, набрал до половины воды.

‒ Хватит, воду нужно беречь, ты же за нее не платишь.

Димон сдержался и ничего не ответил. Хотя очень хотелось. Выключил воду и поставил банку на подоконник, заслонив голубую полоску на белой шторе.

‒ Не надо сюда ничего ставить, ‒ Аннушка подошла и перенесла банку на стол. ‒ Кстати, ты мне так и не сказал, почему твоя мать из своего шикарного дома переехала в этот сарай с палисадником?

‒ Чтобы отец смог эмигрировать. Ему нужны были деньги ‒ на визу, на билеты, на страховку и на обеспечение в первые месяцы, пока он не найдет там работу.

‒ Вы совсем идиоты? – Аннушка, искривив губы, смотрела на неловкого Димона. – На это дом заработала твоя мать, а теперь вы все отдали ради твоего никчёмного предка?

Тот пожал плечами:

‒ Это было наше с мамой решение. И нам показалось, что именно так и будет правильно. Что бы там ни было, он мой отец и ее муж. И этот домик не сарай, там очень уютно, в нем я чувствую, что живой. Нет той мертвенной белизны стен, которая была у нас. И знаешь, ‒ он робко улыбнулся, ‒ он чем-то похож на ваше кафе. Ведь, если подумать, именно здесь я, наконец, ожил и почувствовал…

Что он почувствовал, Димон так и не успел сказать. Открылась дверь, и вошли Спиро и Софи. Аннушка презрительно фыркнула, и Димон так и не смог понять, реакция ли это на его слова, или она тоже раздосадована, что ребята пришли не вовремя.

‒ Привет, вы как обычно что-то не можете поделить? ‒ Спиро улыбнулся, прямо и открыто взглянув на Аннушку. Та отвела глаза.

‒ Чего нам делить-то? ‒ буркнула она. ‒ Он скоро даже мою жилплощадь перестанет занимать.

‒ Возвращаешься домой? ‒ спросила Софи.

Димон покачал головой.

‒ К маме. Мы сняли другой дом.

‒ Ну да, ‒ язвительно проговорила Аннушка. ‒ Кто больше всех кричал, что родители ‒ это звери, которые принуждают детей к тяжелой жизни? Димочка. А кто первым побежал к мамочке? Тоже Димочка.

‒ Аня, ты перегибаешь… ‒ строго начал Спиро, но Димон его перебил:

‒ Я где-то читал, что весь наш мир ‒ это больница для неизлечимых больных. Мы все больны. Понимаешь, все, а не только взрослые. Мы становимся ими в своей оголтелой категоричности. Нас нельзя излечить. ‒ Димон посмотрел на Спиро. ‒ Мы прокляты. Все бессмысленно. И как бы мы ни старались хоть что-то изменить, мы приходим к тому же. Мы становимся теми, кого ненавидим.

‒ Может, в этом все дело, ‒ тихо вставила Софи.

‒ В чем?

‒ В ненависти! Мы неизлечимы, потому что полны ею.

‒ Так что же нам делать? ‒ нахмурился Спиро, одновременно довольный тем, что все-таки удалось избежать конфликта, вызванного Аннушкиным едким спичем.

‒ Мне кажется, в нашей власти только одно: понимать, что мы больны и не поддаваться этому. Не вовлекаться в ненависть ни к себе, ни к друг к другу, ни к обществу. Знаешь, в больнице, где я работаю, я вижу, как ведут себя настоящие больные, когда нет сил терпеть боль. Одни ругаются, матерятся, даже был случай, кидалась в меня капельницей одна особа. А другие благодарят и говорят: «Спасибо, доченька», хотя я вижу, как от боли у них белеют губы. Одни могут отделить себя от своей боли и видеть что-то кроме нее, а другие тонут в ней и всех вокруг ненавидят, как будто они ‒ источник их страданий. ‒ Софи подняла рукав футболки и показала синяк на предплечье: ‒ Вот сюда, например, влетел флакон из-под физраствора.