Никчёмное наследство бедной сиротки

Глава 5

Особняк герцога Шантье. Библиотека.

Невозмутимый и отчасти возмутительный взгляд герцогини Катрин неотступно следил за каждым движением Его Светлости. Он нервно вышагивал туда-сюда, пытаясь хоть немного унять гнев. Он не привык спорить с супругой, но несчастье с Мари, рассказ Тары о нелёгкой судьбе племянницы и последняя выходка герцогини лишали его последних душевных сил, останавливающих его от принятия серьёзных мер.

Герцог Шантье стоял посреди своего кабинета, его лицо было жёстким, а взгляд – холодным, как осенний ветер. Перед ним, на бархатном кресле, сидела герцогиня Катрин, её тонкие губы были плотно сжаты, создавая иллюзию их полного отсутствия, а глаза метали молнии. Атмосфера в комнате была наэлектризована невысказанным гневом.

– Почему ты так ненавидишь Мари, Катрин? Ты думаешь, я действительно поверил, что девочка сама сорвалась с лестницы и по собственной прихоти живёт не в гостевой спальне, а в чулане? – голос герцога был низким, но отчётливым, словно удар молота. – Сколько раз я должен повторять тебе, что это недопустимо? Она моя племянница, и имеет право на достойное обращение!

Герцогиня презрительно усмехнулась, отвернув голову.

– Достойное обращение? С этой… этой обузой? – задыхалась она от возмущения. – Она неблагодарна, Анри! Только и знает, что портит мне настроение своим унылым видом. Ей и так слишком много дано – кров над головой, еда на столе!

– Еда на столе? Кров над головой? – герцог сделал шаг вперёд, его глаза сузились. – Ты говоришь так, будто это милость, а не наш долг! Девочка потеряла всё – родителей, дом, статус! А ты обращаешься с ней хуже, чем с последней служанкой, лишаешь её даже света и тепла. По-твоему, это справедливо?

– Справедливость? – герцогиня резко повернулась к мужу, её голос зазвенел от негодования. – Где была справедливость, когда эта нищенка, позор рода, явилась на наш порог, позоря и наше имя своим несчастьем? Она приносит только беды и уныние! Её присутствие здесь – это постоянное напоминание о том, что твой брат был мотом и негодяем!

– Её отец был мотом, да. Но она не виновата в его грехах! – герцог ударил кулаком по столу, отчего перочинный нож подпрыгнул, испугав женщину. – Твоя ненависть ослепляет тебя, Катрин. Ты вымещаешь на ней свою злобу, не имеющую к ней никакого отношения. Это малодушие и жестокость! Я не потерплю такого обращения в моём доме. Это не только негуманно, но и неприлично! Люди говорят, Катрин, и их слова бросают тень на нас обоих!

Герцогиня вскочила, её лицо было искажено яростью.

– Пусть говорят! Мне плевать на их грязные сплетни! Эта девчонка не достойна ни внимания, ни сочувствия! Она – всего лишь тень, призрак былого, и я не позволю ей омрачать мой дом и мою жизнь! Ей самое место в чулане!

– Нет, — голос герцога стал ледяным. – Её место здесь, среди нас. И я требую, чтобы ты прекратила унижать и третировать мою племянницу! Немедленно! Или… последствия будут для тебя весьма неприятными.

Он не повышал голоса, но каждое слово прозвучало как приговор. Герцогиня лишь злобно смотрела на него, её грудь тяжело вздымалась, но она знала, что на этот раз герцог не отступит.

Не отступит и она! Всё, что задумала, она исполнит, чего бы ей это ни стоило.

Мари.

После тёткиной пощёчины словно прорвало плотину, и на меня хлынула волна чужих воспоминаний. Или уже моих?

Это было так необычно – чувствовать то, чего никогда не переживала, видеть картины, которые я никогда не видела, и слышать чужие голоса, кажущиеся родными. Яркое солнце, смех… Это было детство. Детство Мари. Оно было таким светлым, таким тёплым. Я видела её, маленькую, бегущую по зелёной траве, а рядом – высокие фигуры, окутанные солнечным светом. Мама...

Даже мне стало тепло от её нежного взгляда. Её мягкие, нежные руки всегда гладили дочку по волосам, а голос был похож на мелодию. И отец – сильный, добрый, с весёлым блеском в глазах и влюблённым взглядом. Он подбрасывал Мари вверх, и она заливисто смеялась, чувствуя себя самой счастливой девочкой на свете.

Это происходило в просторном имении, окружённом садом, полным цветов и пчел. В нём пахло уютом, безопасностью, любовью. Это был мир, созданный для семейной идиллии.

А потом… резкий, обжигающий холод и темнота. Образ мамы, бледной, неподвижной, лежит на кровати, и её застывшая улыбка разрывали мне сердце. Это было так страшно и несправедливо... Я чувствовала эту боль, как свою собственную, будто большой кусок моего сердца вырвали из груди, оставив открытой зияющую рану.

А следом за болью пришло беспробудное отчаяние, медленное и удушающее. Отец изменился. Сначала он был словно потерянным, потом угрюмым, с покрасневшими глазами и безжизненным взглядом. Он сидел за столом, с картами в руке и горячительным в стакане.

Смех и счастье ушли, оставив вместо себя крики, ссоры, стук дверей.

Имение потускнело, словно вековая пыль осела на каждый уголок. Далее всё шло ещё хуже: пропажа вещей, долги, шёпотки прислуги и гадкое, сжирающее меня изнутри одиночество.

Я видела, как земля уходит у отца из-под ног, как тает его некогда приличное состояние, как исчезает всё, что было так дорого. Графский титул… Это было последнее, что он потерял, но тогда уже ничего не имело значения. Он потерял себя.

Я чувствовала горечь поражения, стыд и безысходность. И вот она – финальная картина, такая грязная и отвратительная, что хочется закрыть глаза и не смотреть, но это невозможно.

Отца нашли… в сточной канаве. Лицо серое, искажённое предсмертными муками. Всё! Финита ля комедия…

Отец ушёл, оставив мне в наследство лишь полное одиночество, нищету и слёзы Я осталась одна. Совершенно одна. Беззащитная, выброшенная из этого мира, где ещё вчера светило солнце и звучал смех.

И теперь эта пустота, эта всепоглощающая тоска и невыносимая боль… Они заполняют меня, Алину. Это не просто воспоминания – это кровоточащие раны, которые теперь стали моими. Воспоминания о счастье, которого у меня никогда не было, и о трагедии, которая стала моей.