Никогда не говори "навсегда"

Глава 2

Я не помню, как дошла до квартиры. Но находиться там, где всё, каждая вещь, каждая мелочь и даже воздух напоминает о муже, я не смогла. Выхожу на улицу и иду, не понимая куда и зачем. Оказываюсь возле дома, в цоколе которого снимала помещение для своего маникюрного кабинета. С собой нет ни документов, ни телефона – ничего. На ногах мягкие домашние шлёпанцы. Вместо удобного и привычного комбинезона – нарядное платье для беременных, надетое специально для мужа. Дура!

Хочется закричать, но я лишь сильнее сжимаю кулаки. От злости немного прихожу в себя и смотрю на светлое окно моего кабинета. Свет горит, значит, внутри кто-то есть. Я и сама частенько принимала клиентов, засиживаясь до позднего вечера. Пожалуй, здесь я провела большую часть своей жизни, работая иногда по четырнадцать часов в сутки. Стараясь для семьи и для того, кому просто нужна была баба. Дура!

Тяну на себя железную дверь, показавшуюся мне неподъёмной. Не хочу никого напугать своим видом и сажусь на кожаный диван, стоящий в узком коридорчике. Немного посижу и пойду. Прячу ладони между коленей и бесцельно смотрю перед собой.

«Ребёнка хотела ты, а мне нужна нормальная баба, у которой нет никаких «угроз». – В ушах до сих пор звучит брошенная мне в лицо фраза.

Что ж, раз ему нужна баба, пусть радуется. А я не баба, я – будущая мать.

– Ай! – Резкая боль простреливает низ живота.

Из кабинета выскакивает Наташа, девочка, которую я пустила на время моего отсутствия. Терять удобное место, к которому я уже привыкла, совсем не хотелось, но и платить аренду за воздух тоже.

– Дана Сергеевна, что вы здесь делаете? – Голос Наташи звенит от испуга.

Стараюсь дыханием успокоиться и снять боль. Не выходит. Поднимаю на Наташу беспомощный взгляд.

– Наташ, скорую…

***

Сквозь сон слышу, как капает вода.

Кап. Кап. Кап.

В полнейшей тишине звук бьёт по нервам.

Славик, как обычно, не закрутил до конца кран. Опять. Надо встать и закрыть. Но сил нет. Совсем.

С трудом открываю глаза. Но вместо двухуровневого натяжного потолка вижу обычную люминесцентную лампу, и память жестоко откидывает меня назад.

Головокружение, спазм, резкая боль, скорая, сирена, индукция родов, припадок, а дальше темнота.

Дёргаю рукой, чтобы коснуться своего плоского живота. Острая боль рвёт вену, в которую воткнута игла от капельницы, но её не сравнить с той болью и пустотой, что осталась внутри меня.

– А-а-а! – Хочу кричать, но из горла вырывается рваный хрип.

Непрошенные слёзы, обжигая, сами катятся по лицу, и меня штормовой волной накрывает истерика. Из груди рвутся рыдания, выплёскивая наружу всю боль, что скопилась в сердце. Громко. В голос.

В палату вбегает дежурная медсестра.

– Тише, моя хорошая. Тише. Разбудишь всех. – Пожилая женщина пытается успокоить, словами достучаться, что нервничать сейчас мне никак нельзя. Что я ещё молодая, и всё у меня будет хорошо. Но её слова остаются за пределами моего разума, стекают, как вода по стеклу. Я не хочу принимать реальность и оставаться в ней.

Меня бьёт и колотит как от электрического разряда, только желанное забвение не наступает. Пересиливая себя вырываю иглу из вены, пока меня не сжимают не по-женски сильные руки, и я рыдаю, уткнувшись в плечо чужому человеку.

– Поплачь. Поплачь, моя хорошая. Легче станет. – Разрешает медсестра и гладит по голове как маленькую.

Я не плачу, я вою. От боли за потерянного ребёнка, рождение которого так ждала, и… не смогла сохранить. От безысходности, потому что небеса забрали его у меня, и теперь я останусь одна. Навсегда.

Наступает какое-то равнодушие. Словно вместе с моим малышом во мне умерли все чувства и эмоции, и сейчас я не знаю, как буду жить дальше.

– Всё? – спрашивает. – Легче?

Нет. Мне нисколько не легче. И вряд ли когда-нибудь станет.

– Да. – Лгу и сквозь слёзы смотрю в уставшие добрые глаза. – Спасибо.

– Спасибо скажешь, когда сможешь выносить и родить. А если будешь так убиваться, то давление опять подскочит. Нельзя с ним шутить.

– Не буду.

– Вот и умница. Постарайся поспать.

– Хорошо.

Только я не умница, а самая последняя, настоящая дура. Умница видела бы, что любимый муж уже давно превратился в бездушное чудовище. Но я ничего не замечала. Сама оправдывала его тем, что Славику нелегко, Славик устал, Славику нужен отдых. Жалела. Вот и дожалелась.

Медсестра, измерив мне давление, выходит. Палата общая, и кроме моей стоят ещё три кровати. Надеюсь, я никого не разбудила своими воплями. Опускаюсь на подушку и, повернув голову в сторону, смотрю в темноту окна. За окном ночь, такая же чёрная, как пустота внутри меня. Из-за слёз, стоявших в глазах, отражение в стекле искажается, и мне кажется, что я снова в родильном зале, слепят лампы, а в ушах до сих пор звучат ужасные слова фельдшера скорой помощи: «Сердцебиение не прослушивается». Всё остальное похоже на кошмарный сон. Суета, обрывки фраз, стимуляция родовой деятельности. Тогда мне почему-то казалось, что ещё можно что-то изменить. Но когда гинеколог, принимавший у меня роды, положила на стол крошечное тельце, акушерка слишком поздно загородила собой страшную правду.

– Не смотри туда. Не надо… Кошмары сниться будут…

Они и так будут мне сниться.

– Кто? – спросила беззвучно.

– Мальчик…

Мальчик. Мой нерождённый сынок. Прости меня.

***

До меня доносится шёпот соседок по палате.

– Тише вы! Новенькую разбудите. Она и так всю ночь проплакала.

– С ребёночком что?

– Потеряла…

– Бедняжка…

– И не говори. Я слышала, Зоя Ивановна её успокаивала.

– У нашей Зои Ивановны сердце золотое. Сколько она нас, горемычных, через себя пропустила…

Я так и не смогла уснуть. Наверное, можно было попросить поставить снотворное, чтобы забыться, а не разрывать ужасной реальностью себе сердце и душу. Но я просто не могла заставить себя встать.