Никогда не отпускай

Пролог

Лиссен.

— Как ты любишь, сладкая?

— Я…

Она теряется. Щеки заливает красным на глазах. Пугается, смущается. Что-то между нами не так?

Она высокая, стройная, крепкая. Но для меня — ничего не весит. Я алхонский охотник, я воин, так что — сильный.

Я — что, угроза для нее?

Смотрит настороженно, но не в панике. Глаза огромные, там много любопытства.

А как она пахнет!

Легко подхватив ее, сажаю на металлический ледяной стол, трусь носом о висок, касаюсь губами горячего розового ушка.

— Тихо, тихо. Не волнуйся, я буду нежным.

— Лиссен…

Она будто пробует мое имя на вкус, и все тело откликается навстречу собственному имени, произнесенному этим нежным ртом. Губы как лепесточки, голос чуть сдавленный: она нервничает.

— Я не обижу. Пожалуйста, расслабься. Доверься мне.

Ей очень холодно от стола, но тепло — от моих рук. Я не помню, как мы оказались здесь, в подвале, зачем, почему. Какая разница? Я просто чувствую, что она — моя. Я знаю это и мне нестерпимо хочется быть ближе.

Она такая красивая, желанная, милая, и нам сейчас точно будет хорошо. Много ли таких идеальных моментов в жизни, чтобы останавливаться и задумываться?

Обнимаю ее, стараясь быть очень ласковым. Я и сам знаю, что у меня здоровенные мускулистые ручищи, которые не только могут, но еще и приучены делать больно. Невыносимо больно.

Но сейчас мне нужно внимательно управлять ими так, чтобы было только удовольствие и ласка. И я еле-еле касаюсь кончиками пальцев ее спины, возбуждая и дразня.

Ее пальчики в ответ растерянно ложатся на мои плечи, будто она не знает, что ими делать. Я еле чувствую ее касание, и мне хочется больше.

Скромница. Надо расшевелить. Сминаю трепетные губы жадным поцелуем, нагло навязываю ей язык, заставляю задыхаться, а потом позволяю вздох и возвращаюсь снова, теперь только игриво толкая ее язычок своим. Ну же, давай.

Чуть крепче обнимаю, придвигаюсь чуть ближе, глажу по спине пальцами, ладонями, спускаюсь ниже, надвигаюсь, тяну ее бедра на себя, прокладываю дорожку горячих поцелуев по шее, заставляя отклоняться назад.

Ложится. Дрожит.

— Холодно, — оправдывается она, глядя в глаза, хотя я чувствую, что дело не только в этом.

— Все будет хорошо, — обещаю я, стягивая с нее белье, расстегивая ширинку.

На миг я теряю чувство реальности и прихожу в себя, когда я уже все, и она вроде тоже, но почему-то ее губы дрожат, из глаз льются дорожки слез.

— Ты же обещал… обещал, что не будет больно, — плачет она.

Этот плач вонзается широким лезвием прямо в сердце и несколько раз там поворачивается, чтобы все живое в мясо, чтобы наверняка.

… И я просыпаюсь, весь мокрый. Еще и со стояком. Сердце колотится, одновременно от ужаса и возбуждения. Тихо. Темно.

У меня уходит несколько секунд, чтобы понять, где я вообще: точно не дома. Ах, да, у женщины.

— Хочу тебя, — бормочет сквозь сон землянка, у которой я накануне остался переночевать. Двигается навстречу, трется бедрами, чувствуя мой жар. Взрослая и опытная женщина, совсем не такая, как та во сне. Недавно разведенная, голодная, наглухо запертая в плане эмоций — то, что надо. С такой возможен чистый секс, без чувств и обязательств.

Потом подлечу ее психику, чтобы нашла после меня нормального мужика и загипнотизирую, чтобы не вспомнила случайно. Я — алхонец, мне романы с землянками нельзя. Таким, как я, впрочем, вообще ни с кем нельзя романы.

Она хочет еще секса, я молча переворачиваюсь, тяну ее на себя за бедра, сдвигаю трусики, ленясь снимать, и быстро трахаю ее до хриплых стонов, криков, и нашего почти одновременного оргазма. А потом, когда она поворачивается и смотрит на меня, сразу усыпляю простым директивным гипнозом.

Не фиг смотреть на меня — так еще приоткроется, почувствует что-нибудь, и будет сложнее вычищать себя из памяти. Землянки в пару секунд способны влюбиться в мужика, который хорошо трахает, потому что на этой планете этот простой навык почему-то в дефиците.

Встаю и выметаюсь в душ, пытаясь прийти в себя под горячей водой. Что это было там, во сне? Я в подвале, с каким-то трепетным цветочком, явно алхонкой. Лицо стирается при попытке вспомнить, смазывается, как не было. Хотя я помню, что оно было и нравилось мне.

Почему мы были в подвале? Почему ей было больно?

Мурашки по всему телу спорят с горячей водой, не могу согреться. Ладно, я не настолько чемпион по избеганию — больно, потому что девственница, просто случайная сексуальная фантазия кошмарного палача со стажем. Подвал — потому что у меня все кошмары про него. И я знаю, что с этим делать. Повзрослей, наконец, Лиссен, тебе уже сорок один, не двадцать. Не разглядывай эти сны, нечего там ловить.

Направляю струи горячей воды на лицо, гипнотизирую сам себя, стираю сон из памяти.

Все. Я снова живой, безупречная машина для пыток и убийств. И она тем страшнее, что снаружи я похож на нормального человека: веселого, мирного, эмпатичного. Не покореженного так, что не исправить.

В зеркале мускулистый темноволосый мужик.

Я быстро сушу волосы феном своей временной подружки, собираю в короткий хвост, смотрю на первую внешность с темными глазами и обычной земной кожей, чуть загорелой. А потом переключаюсь на вторую: белоснежная кожа, светящийся зрачок в серо-голубой радужке. Все как обычно, все на местах: моя мирная приятная глазу оболочка и моя безжалостная ледяная суть.

Джейн.

Я сделала это! И это было охрененно!

Просыпаюсь в легком шоке и ошеломляюще-ярком послевкусии. Между ног до сих пор саднит, хотя в реальности я, конечно, нетронута. Щеки горят. Я вела себя как… ну и ладно! Это же сон, и это же… ОН!