Никто не должен знать

Глава 4

Проснулась Мира от ощущения тепла. Чужого, сильного — надёжного. Её щека прижималась к чьей-то руке, волосы растрепались, а ноги затекли. Но даже это она осознала не сразу.
Сначала — только рука. Её рука. Крепко обхватывающая чью-то.
Он.
Таррен.
Его ладонь лежала в её пальцах, тяжёлая, тёплая, покрытая едва заметными шрамами. Она прижималась к краю кровати, прижавшись щекой к его матрацу, словно искала защиту. Он спал — ровно, глубоко, спокойно. Но не отстранился.
ЧТО. Я. ДЕЛАЮ?
Мира резко разжала пальцы и отпрянула, как будто обожглась. Сердце стучало где-то в горле, волосы прилипли ко лбу. Она посмотрела на него — тот не пошевелился. Кажется, не заметил. Или… сделал вид.
Она вскочила на ноги, поправила платье, провела руками по лицу. Всё горело — щеки, шея, уши. Не потому, что стыдно. А потому, что слишком хорошо.
— Твою же травяную настойку, — пробормотала она и вышла из комнаты почти бегом, на цыпочках, стараясь не разбудить бабушку.
На кухне было ещё полутемно, но за дверью хлопнула калитка. Мира затаилась, а потом услышала знакомые шаги.
— Мира? — мамин голос был хрипловатым от усталости. Она сняла накидку и зашла в дом, прищурившись от тусклого света. — Ты что, не спала?
— Спала! То есть… я уже встала! — Мира запнулась, обхватила себя руками. — Просто проснулась пораньше. Проверяла зелья. И... ну, ты же знаешь, бессонница. Сны всякие. Магические. Ну...
Мама остановилась и внимательно посмотрела на неё.
— У тебя волосы растрёпаны. Лицо красное. И ты босиком, — сказала она спокойно.
Мира оглянулась вниз, тихо выругалась.
— Это… это… экспериментальная техника заземления.
Мама хмыкнула.
Подошла ближе.
Обняла за плечи.
И поцеловала в макушку — так, как делала это в детстве. Быстро. Мягко. По-настоящему.
— Не волнуйся. Ты у меня ведьма. Ты разберёшься. Главное — не бойся, если кто-то станет важным.
Мира застыла.
— Я… Он… Это временно.
— Всё в этом мире временно. Кроме пирогов Греты. — Мама улыбнулась, потянулась. — Ладно. Я — спать. Но ты не убегай от себя, слышишь?
И ушла наверх, оставив после себя только тепло и аромат лаванды от шарфа.
Мира осталась стоять посреди кухни. Сердце всё ещё колотилось.
Она смотрела на свои руки. Ещё несколько часов назад они держали его. И ей не хотелось отпускать.
Ей было нужно выйти. Просто на воздух. На свет. На одиночество.
Мира накинула красный платок поверх тонкой рубашки и выбежала на улицу, не позавтракав, не попрощавшись. Дом остался за спиной — такой родной, тёплый, уютный. И в этот момент — душный.
Холодное утреннее небо встречало её тонким туманом. Солнце только просыпалось, цепляясь за верхушки деревьев. Мир вокруг был прозрачным, чистым — как будто весь ещё в ожидании.
Она шла, не думая. Не выбирая направления.
Просто… ноги вели.
Трава хрустела под сапогами, капли росы цеплялись за подол. Её мысли путались: о руке, о его дыхании, о взгляде, о том, как хорошо было сидеть рядом, слушать, как он дышит, и знать — он жив.
И это уже больше, чем просто «пациент».
Спустя несколько минут она поняла, куда пришла.
Место. То самое место. Лесная поляна с поваленным деревом, где ветки образовывали будто приоткрытый портал. Где земля была измята, где ещё сохранился тёмный след — остаток крови, возможно. Магия, осевшая в траве.
Сюда я пришла тем утром. С корзиной трав. И увидела его.
Мира остановилась.
Подошла ближе. Присела на корточки и провела пальцами по завядшим травами в свой корзине.
Сердце болезненно стукнуло. Что-то внутри неё шевельнулось — тревога, нежность, обида. Или всё сразу.
— Почему ты был здесь? — прошептала она рассеянно. — Почему ты вообще упал? Почему ты пришёл в этот лес? Ко мне?
Ветер качнул ветки. Лёгкий, почти ласковый. Он не дал ответа, но её волосы развёл в стороны — как будто чей-то невидимый вздох коснулся её лица.
Она опустила голову, закрыла глаза.
Я ведь уже знаю, что, когда ты уйдёшь… мне будет не всё равно.
Остаться здесь — на минуту, на десять. Замереть. Позволить себе почувствовать.
Она не плакала. Но грудь сжала так, будто внутри прорвало плотину.
А что, если ты всё это знал? Что, если ты изначально знал, как легко будет в меня врезаться?
Мира села на поваленное дерево и долго просто смотрела на лес, не думая ни о чём. Только слушала.
Когда она наконец поднялась, солнце уже вышло из-за деревьев.
Дом остался где-то за спиной, утренний лес — в прошлом. Мира не спешила возвращаться. Не хотелось снова в тишину, снова — в комнату, где он спит, где остался запах настоя, тепло от его дыхания, и неловкое ощущение собственных рук, сжавших его ладонь.
Она свернула к городу. Маленькая торговая площадь уже шумела и жила своей собственной, простой жизнью.
Утренний рынок в Рутвеле всегда начинался с запаха свежеиспечённого хлеба и копчёной рыбы. К прилавкам тянулись хозяйки в платках, мальчишки на побегушках, старички с корзинками, за которыми едва видно их самих. Мира вдохнула поглубже — воздух был насыщен звоном голосов, ароматом корицы, шерсти, мёда и жареных яблок.
Вот оно. Настоящее. Настоящая жизнь. Люди, разговоры, запахи. Не драконы. Не руки. Не сердце, которое почему-то хочет выскочить.
Она шагала неспешно между рядами, поправляя волосы. Её глаза блестели от утреннего света, и на щеках уже не было той испуганной красноты. Только лёгкая усталость и осторожное внутреннее спокойствие.
— О, ведьмочка! — окликнул её знакомый голос. — Вернулась с учёбы? Гляди, что у нас есть — фиалки в сахаре! Только сегодня! Твоя бабка ругалась, но всё равно купила!
Это была тётка Лорета, продавщица сладостей, чья лавка всегда пахла, как детство.
Мира улыбнулась, подошла ближе и взяла пару фиалок в пальцы. Лёгкий цветочный сахар прилип к подушечкам.
— Я её понимаю. Сама себе запрещаю, а потом тайком ем по три.
— Три? Вот ври ещё. Твоя бабушка ушла с целым кулечком!— Лорета подмигнула. — Говорит, для гостей. Ага, конечно. Для гостей её желудка.
Мира хихикнула.
— Ладно, давайте мне маленький мешочек. Только клянитесь, что не расскажете, что я была.
— Девочка, я клянусь всеми пирожками Рутвеля. — Лорета вытянула руку и подала свёрток. — Куда глаза такие задумчивые? Ты или кого-то нашла, или потеряла.
Мира чуть замялась.
— Возможно, и то и другое.
— Ах. — Продавщица погладила её по плечу. — Тогда поживи среди простых дел. Вот смотри — жизнь идёт. Не вся магия — волшба. Иногда пирожок может собрать душу быстрее, чем заклятие.
Мира кивнула и пошла дальше.
У прилавка с тканями две старушки спорили о цвете ниток — сиреневые или сливовые. У лавки кожевенника мальчишка уговаривал отца купить ему перчатки «как у солдата». Кто-то продавал горькие лечебные коренья, кто-то — амулеты от сглаза.
Мира остановилась у прилавка с шалями. Тонкие, ручной вязки, каждая — со своим рисунком: одна была как туман, другая — как ночное небо, третья — цвета чая с молоком.
— У вас новые? — спросила она, трогая мягкую ткань.
— Только вчера довязала, — улыбнулась мастерица, женщина с длинными серебристыми волосами. — Видела сон про птицу вьюрка. Вот и сделала одну — с пёрышками.
Мира подняла шаль — серо-сине-сиреневая, лёгкая и уютная. Завораживающая.
— Сколько?
— Для тебя? За улыбку — полцены. А если ещё расскажешь, кто тебя так глубоко заглядывает в себя — вообще отдам просто так.
Мира усмехнулась и покачала головой.
— Нет, пусть будет честно. За красивую работу — полную цену.
Она передала монеты, надела шаль прямо поверх платка. Она была тёплая, но не душная. Ложилась на плечи, как будто всегда принадлежала ей.
Пока шла дальше, ткань грела не только тело, но и мысли. Всё, что было перед этим — дом, рука, тревога — отодвигалось чуть-чуть в сторону. Не исчезало. Но уже не давило.
Вот так и живут. Люди. Дышат, выбирают цвет ниток, ругаются из-за пирогов, покупают шали.
— Мира! — раздался чей-то голос из-за прилавка. — Письмо пришло на твоё имя в лавку отца! Я оставил у себя!
— Спасибо, Бренн! Заберу вечером!
Она повернулась к нему, помахала, и вдруг сама себе улыбнулась.
Она живёт. Её зовут. Её узнают. Здесь — она не тень посреди коридор в огромной академии. Она — часть. Магия — не только в крови, но и в этих простых связях.
Мира остановилась у фонтанчика, зачерпнула воды ладонями и умылась. Прохлада обожгла щеки, но дала ясность.
Она готова вернуться.
Не потому что всё прошло.
А потому что она снова стоит на ногах.
Дом показался между деревьями — тихий, родной, с облупившейся краской на ставнях и знакомым скрипом калитки. Мира остановилась в двух шагах от крыльца.
В груди сжалось.
Теперь, когда она отошла — на расстоянии двух улиц и одной шумной площади — стало ясно: чувство не исчезло. Оно притаилось, укоренилось где-то глубже. И теперь ждало её за этой дверью.
Она выдохнула и положила ладонь на деревянный косяк.
Шаль, купленная по прихоти, мягко согревала плечи. Пряжа пахла лавандой и прялкой, а не настойками и болью. Это напоминало, что у неё всё ещё есть собственная жизнь. Своя, отдельная. Не только больничная комната и синий взгляд.
— Ну давай, — пробормотала она себе. — Это просто гость. Просто человек. Просто... дракон в твоей кровати.
Она толкнула дверь.
В доме было тихо. Тепло. Воздух пах сухими травами, старым деревом и — едва уловимо — жареным хлебом. Видимо, бабушка уже встала и что-то готовит.
Мира прошла по коридору на цыпочках. И замерла в дверях своей комнаты.
Он проснулся.
Таррен сидел на краю кровати, босиком, с растрёпанными волосами и всё ещё в своей рубашке, березно отстиранной и заштопанной, которая на нём выглядела опасно хорошо. Он медленно оборачивался к ней, как будто чувствовал, что она уже в доме.
Взгляд поймал её мгновенно. И остановился.
Мира стояла на пороге. В своей новой шали. Щёки чуть розовые от холода. Волосы развевались от сквозняка. В глазах — неуверенность и вызов.
— Ты ушла, — сказал он тихо.
— А ты проснулся, — парировала она, не заходя внутрь.
— Я думал, ты... — он запнулся. — Просто ушла.
— А ты думал, я из тех, кто спасает, а потом бросает?
Он посмотрел на неё долго. Как будто хотел что-то сказать, но не решался. Или не имел права.
— Нет, — ответил наконец. — Не думал.
Мира подошла ближе, оперлась о край подоконника, сложив руки на груди.
— Мне нужно было выйти. Остыть. Подумать. В лесу и на площади — там легче вспомнить, кто я. Без всего… этого. — Она махнула рукой в сторону его постели.
Таррен кивнул. Его ладони покоились на коленях, сжимались и разжимались, будто он искал, куда деть лишнюю силу.
— Спасибо, — вдруг сказал он.
Она вскинула бровь.
— За что?
— За то, что осталась.
Мира ничего не ответила.
Потом только устало улыбнулась — не снисходительно, а по-человечески. Тихо. Чуть горько.
— Не обольщайся, дракон. Это ещё ничего не значит.
Он чуть склонил голову, а в уголке губ дрогнуло нечто похожее на улыбку.
— Убедила. Пока не значит.
Они замолчали.
Но в этой тишине уже не было неловкости.
Было начало.
— без драмы, но с глубоким фоном.