Никто не помнит как меня зовут

Глава V. Письмо

Утро было серым. Не таким, как обычно.
Не пасмурным, не дождливым — просто серым. Будто сам воздух выцвел, стал бесцветным. И в этой бесцветности было странное спокойствие.

Он сидел за столом. Перед ним лежал блокнот. Старый, потёртый, с замятыми углами. Казалось, ещё немного — и страницы начнут рассыпаться, как сухие листья. Но он всё равно держал его. Потому что именно здесь, между строк, было то единственное, что связывало его с самим собой.

Он долго смотрел на пустую страницу. Ручка уже лежала в руке, но слова не приходили. Он хотел написать письмо. Не кому-то конкретному — просто письмо. Может быть, тем, кто когда-то знал его. Может быть, самому себе.

Он вздохнул.
И написал первую строчку:

«Привет. Я не знаю, кто ты, и не знаю, прочитаешь ли ты это когда-нибудь. Но я всё равно пишу».

Он остановился. Слово «привет» показалось ему слишком простым, слишком лёгким для того, что он хотел сказать. Но он оставил его. Потому что любое письмо должно начинаться с приветствия. Даже если оно обращено в пустоту.

Он продолжил:

«Я хотел бы рассказать тебе, что со мной всё хорошо. Но это было бы неправдой. Я хотел бы сказать, что я счастлив, что у меня всё получается, что рядом со мной есть те, кто поддерживает меня. Но это тоже неправда».

Он выдохнул. Чернила растеклись на букве «п». Он сжал ручку крепче.

«Я пишу это, потому что боюсь исчезнуть. Совсем. Боюсь, что однажды никто и никогда не вспомнит, что я был. Я ведь был. Когда-то у меня были друзья. Я смеялся. Я прыгал в реку. Я верил, что нас ничего не разлучит. Но всё изменилось. И теперь я один».

Он остановился и закрыл глаза. В памяти всплыло лицо Макса — серьёзное, иногда насмешливое, но всегда тёплое. Лера — с её звонким смехом, который до сих пор звенит в ушах. Данил — с телефоном в руках, который вечно снимал, а потом показывал видео, где все выглядели счастливыми.

«Я не винил их, когда они ушли. Каждый имеет право исчезнуть. Каждый имеет право закрыть дверь. Но иногда мне кажется, что двери закрылись не только для них. Что и моя дверь захлопнулась. И я не знаю, как снова её открыть».

Рука дрогнула. Он положил ручку.
За окном проехал автобус, на стекле промелькнули чужие лица. Он услышал детский смех и почувствовал лёгкий укол в груди. Не зависть. Не боль. А тоску по тому, что когда-то было его.

Он снова взял ручку.

«Если ты читаешь это, знай: я не жду жалости. Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы хоть кто-то, хоть однажды понял — я был. Я здесь. Я жил. И пусть всё, что у меня осталось, — это страницы в старом блокноте, я всё равно буду писать. Потому что если я пишу — значит, я ещё не исчез».

Он остановился. Страница почти заполнилась. Но внутри было ощущение, будто сказано слишком мало.

Он перелистнул и продолжил.

«Я не знаю, кем я стану завтра. Может быть, я снова проснусь в сером утре и не захочу вставать. Может быть, я уйду из дома и растворюсь в толпе, где никто не узнает меня. Но если я снова открою блокнот — это будет значить, что я всё ещё борюсь. Что я всё ещё живу. Даже если тихо. Даже если никто этого не замечает».

Он долго сидел, держа блокнот на коленях. В комнате было тихо, слышно только тиканье часов. Каждая секунда падала, как капля в пустое ведро.

И вдруг он понял: это письмо не чужому. Оно не другу, не прохожему, не незнакомцу, который случайно найдёт его записи. Оно — себе. Тому, кто забудет. Тому, кто однажды захочет всё бросить.

«Если ты читаешь это и думаешь, что всё кончено, знай: это неправда. Ты уже был здесь. Ты уже писал это письмо. Значит, ты всё ещё можешь встать. Всё ещё можешь выйти. Всё ещё можешь сказать: «Я есть».

Он поставил точку.
Закрыл блокнот. Положил на стол.

И впервые за долгое время почувствовал лёгкость. Не радость. Не счастье. Но лёгкость — будто тяжесть, которую он носил всё это время, стала чуточку меньше.

Он встал, подошёл к окну. Смотрел на город. Люди спешили по делам. Автобусы уходили от остановок. Дети бежали, смеясь. И он впервые подумал:
«А может быть, и для меня ещё есть дорога».

И в этой мысли было что-то новое. Что-то, что тянуло его вперёд.