Нина. История моей бабушки

Глава 3

Осень вошла в деревню без стука.

Моросящим дождем днём убирали последнее. Картошку выкапывали торопливо — земля уже холодила руки. Морковь вытаскивали из влажной грядки, отряхивали о колено. Капусту рубили тяжело, с глухим звуком, будто лес валили. Над огородами стоял запах сырой земли и прелых листьев.

Нина работала вместе со всеми. Спина к вечеру ныла, пальцы не слушались, но она не жаловалась. Привычка.

Пелагея приговаривала:

— Не зевай, дочка, мороз ударит — не подберём.

— Успеем, мам, — отвечала она. — Земля ещё держит.

По вечерам, когда день угасал быстро и небо рано темнело, молодёжь собиралась на околице. Кто на бревне сидел, кто прямо на земле, кто на плетне. Говорили о пустяках — о погоде, о рынке, о том, у кого корова отелилась, а у кого картошка сгнила.

Нина сидела рядом с Надей, слушала вполуха.

— А что это ты, Нинка, всё одна да одна? — протянула Марфа, прищурившись. — Говорят, жених у тебя городской был. Счётовод.

— Был да сплыл, — отозвался кто-то сзади. — Староват, поди?

— Да уж, — хихикнула другая. — Такой за ручку возьмёт — так и потеряешься.

Нина улыбнулась, не поднимая глаз.

— Ничего не потерялось, — сказала она спокойно. — Всё на месте.

— Гляди-ка, какая важная, — поддел Ефим, присев поближе. — Мужик к ней сам приехал, а она нос воротит. Ты чего, княжна?

— А тебе что? — ответила Нина без злости. — Ты за меня жить собрался?

Смех прокатился по околице.

— Ох, гляди, Ефим, — подхватила Марфа. — Не по зубам тебе такая.

— Да я и не спешу, — буркнул он, но уши у него покраснели.

Надя толкнула сестру локтем.

— Вот возьмёшь да пожалеешь, — прошептала она. — Все уже замужем будут, а ты…

Нина посмотрела на тёмное поле, на редкие огоньки в окнах.

— Не торопись жить, Надь, — сказала тихо. — Не гонка это.

Кто-то затянул песню — негромко, осторожно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Голоса были неровные, но тёплые. Над деревней стояла ранняя осенняя ночь, пахло дымом и горечью от костров.

*****

Постучались днём.

Не громко, но так, что стало ясно — не к соседям. Ударили в ворота костяшками, уверенно, без суеты. Нина как раз перебирала картошку в сенях, когда услышала этот звук. Сердце дёрнулось.

Павел Минаевич вышел первым.

За воротами стояли трое. Двое — молодые, в поношенных шинелях, с повязками. Третий постарше, в кепке, с бумагами под мышкой. Говорил он.

— Минаевы? — спросил, хотя и так знал.

— Мы, — ответил Павел Минаевич спокойно.

— По продразвёрстке. Открывайте.

В избе сразу стало тесно. Пелагея вытерла руки о фартук, перекрестилась украдкой. Надя прижалась к стене. Нина стояла молча, глядя на руки мужчин — грязные, чужие.

— Значит так, — начал старший, разворачивая бумагу. — По списку: яйца, молоко, зерно, масло.

— У нас нет зерна, — сказал Павел Минаевич. — Не уродилось.

— У всех не уродилось, — ответили ему, не глядя. — Но сдавать обязаны.

— Сдавать — что? — тихо спросила Пелагея. — Детям оставить что?

Мужчина посмотрел на неё поверх бумаги.

— Государство важнее.

Павел Минаевич сжал челюсти.

— У меня хозяйство своё. Никого не обманывал. Что есть — покажу.

— Показывайте, — коротко сказал старший.

Они прошли по двору, заглянули в погреб. Считали яйца, трогали крынки, тыкали пальцем в мешки с картошкой.

— Маловато, — сказал один из молодых.

— Сколько есть, — ответил Павел Минаевич. — Не прячу.

Нина не выдержала:

— Вы хоть запишите, что забрали всё.

Старший поднял бровь.

— Ты кто такая?

— Дочь, — ответила она ровно.

— Вот и молчи.

Пелагея побледнела.

— Девка она…неразумная... не лезь, Нина.

Когда уходили, телега их была не пустая. Унесли почти всё масло, половину яиц, большую часть картошки.

У ворот старший обернулся:

— Подумайте о колхозе. Там проще.

Павел Минаевич не ответил.

Когда ворота закрылись, в доме стало пусто и тихо.

Пелагея села прямо на лавку, будто ноги отказали.

— Господи… — прошептала она. — Как зимовать-то?

Надя всхлипнула.

Нина подошла к столу, провела рукой по пустым местам.

— Переживём, — сказала она, не зная сама, кому говорит. — Не впервой.

Павел Минаевич долго стоял молча, глядя на ворота. Потом сказал глухо:

— Вот так и живём. Кто своё держит — тот враг.

Он посмотрел на Нину.

— Запомни, дочка. Не всё зло шумит. Самое страшное — когда забирают и считают это правильным.

Нина кивнула. Отец был прав.

После их ухода день как будто провалился.

Работа шла, но без прежнего лада. Пелагея молча перебирала остатки, пересчитывала — не вслух, губами. Надя крутилась без дела, то выходила во двор, то снова заходила, словно искала, куда деть руки.

Нина пошла на огород. Земля была разрыта, картофельные лунки зияли пусто, будто из них вынули не клубни — будущее. Она присела на корточки, провела пальцами по холодной почве.

Ничего, подумала она. Жили и хуже.

К вечеру зашла соседка, Анна Прохоровна. Не по делу — просто так. Посидела, подышала вместе с ними.

— К вам тоже заходили, — сказала она тихо. — По всей деревне прошлись.

— А к кому не заходили? — отозвалась Пелагея.

Анна помолчала.

— К тем, кто уже в колхозе.

Павел Минаевич усмехнулся, без радости.

— Вот и весь разговор.

Ночью Нина опять не спала. Лежала и слушала, как за стеной отец переворачивается с боку на бок. Он никогда не жаловался, но сейчас его молчание было тяжелее слов.

Утром он сказал:

— В город поеду. Может, работу какую найду на зиму.

— А хозяйство? — спросила Пелагея.

— Справитесь.

Он посмотрел на Нину.

— Ты за старшую остаёшься.

Она кивнула.

Дни стали короче, холоднее. Люди в деревне говорили тише, реже собирались. Посиделки сошли на нет — не до песен стало. Каждый варился в своём страхе.