Нина. История моей бабушки

Глава 6

Апрель 1939 года выдался на редкость холодным. Снег ещё не везде сошёл, и по утрам на траве лежал иней, а земля под ногами была твёрдой, как камень. В воздухе пахло сыростью и прелыми листьями, но весна уже чувствовалась — в криках грачей, в первых робких почках на вербах.

В тот вечер в избе Минаевых было тихо. Только потрескивали дрова в печи, да Ванятка, набегавшись за день, сладко посапывал на печи, укрытый старым тулупом. Надя, склонившись над столом, при свете керосиновой лампы старательно выводила буквы в тетради — готовила уроки. Пелагея пряла, колесо прялки мерно жужжало, убаюкивая. Павел Минаевич сидел на лавке у окна, чинил хомут. Он только что вернулся с конюшни, от него пахло лошадьми и дёгтем.

Нина, подшивавшая прохудившуюся рубаху брата, подняла голову и прислушалась. Ей показалось, или во дворе скрипнули ворота? Но нет, тишина. Она снова склонилась над шитьём.

И тут — резкий, требовательный стук в дверь. Не стук даже, а удар кулаком или ещё чем-то тяжёлым. Все в избе замерли. Пелагея вздрогнула, колесо прялки жалобно скрипнуло и остановилось. Павел Минаевич медленно отложил хомут и поднялся. Лицо его стало каменным.

— Сидите тихо, — глухо сказал он и пошёл к двери.

Стук повторился, ещё громче, ещё злее.

— Открывайте!

Пелагея вскочила, уронив веретено. Оно покатилось по полу, но никто не обратил внимания.

— Паша... — прошептала она побелевшими губами.

Нина почувствовала, как ледяной ужас сковывает сердце. Она отложила шитьё и встала рядом с матерью. Надя испуганно прижала тетрадь к груди.

Павел Минаевич отодвинул засов. Дверь распахнулась, и в избу ворвался морозный воздух и яркий свет фонаря «летучая мышь», который держал в руках один из вошедших. За ним в дом шагнули двое в длинных шинелях.

Первый — высокий, худой, с землистым лицом и холодными глазами — сразу прошёл в центр горницы, обводя всё вокруг цепким, хозяйским взглядом. Второй, пониже и поплотнее, остался у двери, поигрывая кожаной папкой.

— Павел Минаевич Минаев? — не спросил, а утвердительно произнёс высокий.

Отец молча кивнул.

— Вы арестованы по обвинению в контрреволюционной агитации и саботаже.

В избе повисла мёртвая тишина. Было слышно только, как капает вода с тающего на сапогах снега да как тяжело дышит Пелагея.

— Какая агитация? Какой саботаж? — голос Павла Минаевича был спокоен, но в нём звенела сталь. — Я работаю с утра до ночи. Весь колхоз на моих лошадях держится.

— Разговоры будете вести в другом месте! — отрезал высокий и повернулся к своему спутнику: — Обыскать!

Тот шагнул вперёд, отодвинув плечом застывшую Нину.

— Не имеете права! — Пелагея кинулась вперёд, загораживая мужа. — У нас дети! Маленькие! За что вы его?

Она вцепилась в рукав шинели высокого. Тот брезгливо поморщился и оттолкнул её руку.

— Гражданка, не препятствуйте исполнению закона! Или вы тоже хотите проехать с нами?

Пелагея пошатнулась и осела на лавку. Нина тут же оказалась рядом, обняла мать за плечи. Плечи Пелагеи дрожали крупной дрожью.

— Мамочка, не надо... — прошептала Нина, чувствуя, как глаза наполняются слезами бессилия.

Надя тихонько заплакала в углу. Ванятка проснулся и сел на печи, испуганно тараща глаза:

— Батя? Кто это? Чего им надо?

Павел Минаевич посмотрел на детей долгим взглядом. В этом взгляде была вся его любовь и вся его боль.

— Слушайтесь Нину. Берегите мать, — сказал он тихо и твёрдо.

Низенький тем временем уже открыл сундук, бесцеремонно выкидывая оттуда простыни и скатерти.

— А ну прекрати! — крикнула Нина, вскакивая. — Это же приданое! Там ничего нет!

— Цыц, девка! — прикрикнул на неё высокий. — А то и тебя заберём за укрывательство!

Павел Минаевич шагнул к жене и детям.

— Палаша... прости, если что не так было... Доченьки...

Он хотел обнять их, но высокий грубо схватил его за локоть:

— Хватит! На выход!

Отец остановился в дверях. Обернулся в последний раз:

— Я вернусь... Держитесь...

Дверь захлопнулась. В избе стало темно и пусто. Только керосиновая лампа на столе продолжала гореть ровным пламенем, освещая разбросанные вещи и застывшие фигуры: бледную Нину, обнимавшую мать, которая беззвучно рыдала, уткнувшись ей в плечо, Надю, закрывшую лицо руками и маленького мальчика.

Нина обняла брата, чувствуя, как его дрожь передаётся ей. Она посмотрела на мать — та снова уставилась в одну точку и беззвучно шевелила губами, читая молитву.

— Надя, — голос Нины прозвучал непривычно твёрдо и сухо. — Возьми Ваню. Идите в комнату. Закройте дверь. И не выходите, пока я не скажу.

Надя кивнула, схватила брата за руку и потащила его прочь.

Нина осталась одна с матерью. Она подошла к окну. Улица была пуста. Соседские дома стояли молчаливо, словно затаились. Она знала — за занавесками сейчас прильнули к стёклам десятки глаз. Косые взгляды, шёпот за спиной — это теперь их жизнь.

— Мам... Ты слышишь меня? — она тронула Пелагею за плечо.

Мать вздрогнула.

— За что?.. Мы же всё отдали. В колхоз вступили. Работаем... За что его?

— Я не знаю, мам. Но батя сильный. Он выдержит. И мы выдержим.

Пелагея вдруг посмотрела на дочь так, будто только что увидела.

— Дети врага народа... Теперь мы никто. Понимаешь? Никто!

Она закрыла лицо руками и заплакала — тихо, обречённо.

Нина не стала её утешать. У неё не было на это сил. Она должна была быть сильной за всех.

*****

Весь день прошёл как в тумане. Нина механически выполняла работу: подоила корову (единственную, что оставили им), покормила кур, сварила пустые щи из кислой капусты. Пелагея так и не встала с лавки — сидела и смотрела в окно.

Вечером дети легли спать голодными — никому кусок в горло не лез. Нина сидела рядом с матерью в темноте.

— Мам... Ты бы легла. Отдохни.

— Не могу я... Лежать. Всё перед глазами стоит... Как его уводили... Как он обернулся...

Нина молчала. Она знала, о чём думает мать. Павел Минаевич обернулся в дверях и посмотрел на них всех долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё: и прощание, и приказ держаться, и безмолвная просьба не опускать рук.