Нина. История моей бабушки

Глава 7

Весна 1939 года выдалась на редкость жаркой и душной. Солнце палило нещадно, высушивая землю, но в избе Минаевых царил холод, который не мог разогнать даже жар от печи. Дверь в дом теперь редко открывалась настежь. Нина, возвращаясь с фермы, первым делом плотно занавешивала окна, словно пытаясь отгородиться от враждебного мира.

Тишина в избе стала гнетущей. Пелагея уже не вставала вовсе. Она лежала на кровати под ворохом одеял, и только по едва заметному движению груди можно было понять, что она ещё жива. Она почти не ела, лишь пила воду и беззвучно молилась, глядя в потолок сухими, невидящими глазами. Нина пыталась её растормошить, уговаривала поесть, но мать лишь отворачивалась к стене.

Надя окончательно забросила школу. Однажды она вернулась домой после первого урока вся в слезах.
— Нинка! Они... они говорят... — девочка захлёбывалась рыданиями. — Говорят, что наш отец — враг народа! Что нас всех сошлют в Сибирь! Учительница даже не посадила меня за мою парту... Пересадила на заднюю, как прокажённую!

С тех пор каждое утро Надя делала вид, что собирается в школу, брала сумку, но, дойдя до околицы, пряталась в овраге и возвращалась домой только к вечеру. Она сидела в углу на лавке и часами смотрела в одну точку.

Ванятка был единственным, кто пытался бороться. Он был ещё мал, чтобы понимать всю глубину трагедии, но детским сердцем чувствовал несправедливость. Он приходил домой с разбитыми губами и ссадинами на коленях.
— Нин... — хлюпал он носом. — Я им сказал... Я им сказал, что батя не враг! Он хороший! А они дразнятся... Я им накостылял!

Нина молча промывала и смазывала ему раны и ссадины Сердце её разрывалось от жалости и бессильной ярости. Она гладила брата по голове и шептала:
— Ты молодец, Ванятка. Ты настоящий боец. Но драться больше не надо. Ты должен быть умнее их.

Но сама она умнее быть не могла. Каждый выход из дома превращался в пытку. На ферме соседки шептались у неё за спиной.
— Глянь-ка, Нинка-то... Дочь врага народа... А нос-то как задирает!
— А чего ей не задирать? У них вон корова осталась. А у меня дитё без молока.
— И ферма на них держалась. Павел-то лошадей как знал... А теперь кто? Фёдорыч? Он только языком молоть горазд.

Нина проходила мимо с каменным лицом, делая вид, что не слышит. Но внутри всё кипело. Она работала за двоих — за себя и за отца. Доила коров так, что струи молока били о дно ведра тугой струёй. Чистила стойла до блеска. Но похвалы председателя теперь обходили её стороной. На собраниях её просто не замечали.

Однажды вечером в избу заглянула соседка, Анна Прохоровна. Она была одной из немногих, кто не отвернулся от Минаевых. Тихо прикрыв за собой дверь, она перекрестилась на красный угол и подошла к печи.
— Как ты, Палаша? — спросила она шёпотом.

Пелагея не ответила.

Анна Прохоровна повернулась к Нине:
— Дочка... Слышь... Я вот вам тут муки принесла, крупы немного... Возьми.

Нина замотала головой:
— Нет-нет, тётя Аня! Не надо! Если узнают — вам же хуже будет. У нас есть...

— Эх, девка... — вздохнула соседка. — Что у вас осталось?— слёзы одни. Бери. И вот ещё что... Слыхала я краем уха... Отцу вашему четыре года дали. В августе этап на север пойдёт. Может, и ваш Павел там будет.

Нина побледнела.
— Этап? Куда?

Анна Прохоровна лишь развела руками и быстро перекрестила Нину:
— Держись, милая. Вы сильные. Вы выдюжите.

Когда соседка ушла, Нина долго стояла у окна. За мутным стеклом плыли сумерки. В деревне зажигались редкие огоньки. Мир казался огромным и холодным.

Ванятка подошёл и прижался к её боку.
— Нин... А батя правда вернётся через четыре года? Это же долго... Я вырасту...

Нина обняла брата и почувствовала, как по щеке катится горячая слеза. Она посмотрела на печь, где лежала мать, на съёжившуюся в углу Надю.
— Вернётся, Ваня. Обязательно вернётся. Мы будем его ждать.

*****

Осень в том году пришла рано. Не золотой, щедрой и урожайной, а серой, промозглой и голодной. Листья облетели, не успев пожелтеть, и ветер гнал по мёрзлой земле только пыль да редкие сорванные ветки.

В один из таких серых, ветреных дней Пелагея просто перестала дышать. Нина как раз вернулась с фермы — руки красные, потрескавшиеся от холода и тяжёлой работы, в бурках хлюпает талая вода. Она вошла в избу, прошла к печи, протянула руки, что бы согреть.

— Мам? Я пришла... Щи на столе, Надя сварила, горячие ещё.

Тишина была ей ответом. Не было слышно даже привычного, тихого дыхания матери. Нина медленно подошла к кровати. Пелагея лежала всё так же, но лицо её разгладилось, стало спокойным и каким-то чужим.

— Мам? — голос Нины дрогнул. Она тронула мать за плечо. Плечо было холодным, как лёд.

В углу тихо заплакала Надя. Ванятка подбежал к старшей сестре, заглянул матери в лицо и испуганно отпрянул.

— Она... спит? Она не проснётся?

Нина прижала к себе брата. Слёз не было. Внутри была только звенящая пустота и тяжёлая, свинцовая усталость.

— Нет, Ваня. Мама... ушла от нас.

*****

Хоронили Пелагею на следующий день.

Помогли только Прохоровы. Егор Прохоров принёс доски для гроба — хорошие, сухие, без сучков. Анна Прохоровна пришла с утра, молча обняла Нину, потом принялась помогать: обмыла тело, заплела матери косу, накрыла чистой простынёй.

Председатель Николай Фёдорович на похороны не пришёл. Соседи проходили мимо ворот, косились на дом Минаевых, но войти никто не решился. Только шептались за заборами:
— Вот и отмучилась Палаша...
— А девка-то как? Одна осталась с двумя-то...
— Справится... Она у них в отца — кремень.

Когда гроб опускали в могилу, пошёл мелкий, колючий дождь. Ванятка стоял рядом с Ниной и крепко держал её за руку. Он не плакал, только шмыгал носом и смотрел на деревянный ящик внизу огромными, испуганными глазами.

— Нин... А теперь мы совсем одни? — тихо спросил он.

Нина посмотрела на сестру. Надя стояла бледная как полотно, закусив губу.