Нина. История моей бабушки

Глава 8

Они пережили эту зиму. Петя, больной малыш, благодаря лечению и уходу Нины, поправился. Дарья благодарила Нину, обливаясь слезами.

Молодая вдова и Нина, уже взрослая девушка, часто сидели темными вечерами, когда Надя и дети засыпали, вели неспешные разговоры. Дарья очень жалела Нину, говоря:

-Да, судьба у тебя Нина, не позавидуешь, сирота с прицепом, как же ты за муж пойдешь? Не каждый возьмёт.

-Какой замуж, Даша, о чем ты? Я ж дочь врага народа. Кто со мной сродниться захочет, да и женихов у нас в деревне по пальцам пересчитать.

*****

Зима отступила, но не ушла без следа. Она оставила после себя не только почерневшие, осевшие сугробы и звенящие ручьи, но и глубокую, въевшуюся в кости усталость. Изба Минаевых выстояла, но была похожа на больного, который едва-едва поднялся с постели. Стены пахли сыростью и дымом, а в углах ещё прятались серые тени холода.

Весна ворвалась в деревню шумно и бурно. Снег таял стремительно, превращая улицы в непролазную грязь. Но вместе с грязью из земли полезла жизнь. И для голодных людей эта жизнь имела вполне конкретный вкус и запах.

Нина сидела на завалинке у дома, подставив лицо скупому апрельскому солнцу. В руках у неё была старая, потрескавшаяся миска, а рядом, на расстеленной тряпице, лежал её «урожай». Она только что вернулась из леса.

— Гляди-ка, Нин, что я нашла! — раздался голос Дарьи.

Она подошла неслышно, улыбаясь. В подоле её юбки было навалено травы.
— Вот, крапива молоденькая! Жгучая! Самое то для щей будет. А это вот, гляди! — она протянула пучок тонких стебельков с жёлтыми цветочками. — Пастушья сумка! Бабка моя говорила — от всех хворей. А я и не верила.

Нина взяла траву, понюхала.
— Верно. И в салат можно, и в суп. В ней сила весенняя.

Они присели рядом на завалинку. Дарья вздохнула, глядя на тающий снег.
— Легче стало... Солнце-то какое... А всё равно душа не на месте. Что на огороде-то садить будем? Все ж подъели...

Нина покачала головой:
— Не знаю... семена перебрать нужно, замочить. А пока... — она кивнула на миску у своих ног. — Пока вот этим пробавляемся.

В миске лежала щавель, стебли дикого лука-черемши и ещё каких-то трав, названий которых Нина и сама не знала, но помнила по урокам бабки Лукерьи: «Всё, что земля даёт по весне — от голода спасает».

Из избы вышла Надя, кутаясь в большой платок.
— Даша! А Петька твой опять на улицу просится!

Дарья улыбнулась:
— Пусть бежит! Только чтоб в лужи не лез! А то опять мокрый придёт! Скажи старшим, чтоб смотрели за ним

Она снова стала серьёзной и понизила голос:
— Нин... Я вот что думаю... Огород-то наш... Он ведь с голоду не спасёт. Картошки мало осталось с зимы. Как жить-то?

Нина посмотрела на свои руки — руки девушки, которая слишком рано стала взрослой.
— Выживем, Даша. Как всегда выживали. Травы — это сейчас. А там щавель пойдёт, ревень у забора вылезет. Грибы пойдут... В лес ходить надо будет.

Дарья нахмурилась:
— В лес? А если... — она осеклась и оглянулась по сторонам.

Нина положила руку ей на плечо:
— Не ной раньше времени. Справимся.

Обе замолчали. Тишина была тяжёлой, наполненной тревогой.

Вдруг из-за угла дома выскочил Петька, а за ним его старшая сестра.
— Мам! А мы щавель нашли! Огромный! У старой ивы!

Дарья тут же преобразилась, голос её стал бодрым:
— Ну так несите сюда! Сейчас мы с Ниной вам щей зелёных сварим. Вкусных!

Дети с гиканьем понеслись обратно.

Нина посмотрела им вслед и тихо сказала:
— Ради них и живём, Даша. Чтоб хоть они эту муку не знали.

Дарья кивнула, вытирая непрошеную слезу:
— Ты права... Ты сильная, Нинка. Я бы без тебя пропала.

Нина только вздохнула в ответ. Она не чувствовала себя сильной. Она чувствовала только бесконечную ответственность за этих детей — своих и чужих — и за эту хрупкую надежду, которая пробивалась из земли вместе с первой зеленью.

*****

Дни действительно становились длиннее, солнце уже не просто светило, а пригревало по-настоящему.

Природа, как и всегда, жила своей жизнью, не обращая внимания на людские тревоги. Люди в деревне тоже понемногу оживали после голодной зимы. Вечерами, когда работа была сделана, собирались у кого-нибудь во дворе, тихо переговаривались, строили планы на лето: как посадят картошку, как пойдут за грибами...

Следом за весной пришло лето...

Лето тысяча девятьсот сорок первого года.

В то воскресенье, 22 июня, утро выдалось особенно ясным. Небо было высоким и бездонно-синим. Нина проснулась от пения птиц и долго лежала, глядя, как солнечные лучи играют на бревенчатой стене. Сегодня был выходной. Она думала пойти с Надей и Ваней на луг, поискать лечебные травы.

Но день не задался с самого начала. После обеда по деревне разнёсся глухой, тревожный гул. Мальчишки бегали по дворам, созывали всех на площадь.

Люди выходили из домов, шли к сельсовету, где на столбе висел чёрный раструб репродуктора. Толпа собралась быстро, молчаливая и настороженная. Мужчины хмуро курили, женщины прижимали к себе детей.

И вот он зазвучал — голос Молотова. Он был не похож на обычные бодрые выступления. Он был надтреснутым, официальным и страшным.

«...Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну...»

Слова падали в толпу тяжёлыми камнями. Кто-то из старух охнул и начал креститься. Молодая женщина рядом с Ниной тихо заплакала, закрыв лицо руками. Мужчины стояли молча, только желваки ходили на скулах.

Нина почувствовала, как Надя вцепилась в её руку ледяными пальцами.
— Нин... Это что же... Война?

Нина не могла говорить. Она только кивнула. Ванятка смотрел на взрослых огромными, испуганными глазами. Он ещё не понимал всего ужаса этих слов.

В тот день никто не работал. Люди расходились по домам молча, словно придавленные невидимой тяжестью. В избе Минаевых было холодно и пусто. Павел Минаевич был далеко, в тюрьме. Пелагея — в холодной земле. Они остались одни против всего мира.