Нина. История моей бабушки

Глава 11

Но как выяснилось, их эшелон ещё не дошёл до Германии. Это была Латвия. Ночь здесь была другой. Не такой, как дома. Здесь воздух был влажным, пах морем, мокрой землёй и хвоей. Ветер с Балтики пробирал до костей, и Нина плотнее запахнула на Ване свою старую кофту. Надя стояла рядом, обхватив себя руками за плечи, её била мелкая дрожь — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.

На перроне царил организованный хаос. Немцы действовали с педантичной точностью: выкрикивали команды, светили фонарями в лица, строили людей в неровные шеренги. Но дальше в дело вступали местные. К платформе подъезжали телеги, запряжённые сытыми, ухоженными лошадьми. Из них выходили хозяева — крепкие, зажиточные латыши. Они придирчиво осматривали «живой товар», щупали руки, заглядывали в рот, проверяя зубы, как на ярмарке.

Нина прижимала к себе Ваню. Мальчик был в полубреду, его лоб пылал, но он молчал, только смотрел вокруг огромными, испуганными глазами. Надя держалась из последних сил, её лицо было белым как мел.

Напротив Нины остановилась телега. С неё тяжело спрыгнул хозяин — крупный мужчина лет пятидесяти, с красным, обветренным лицом и пышными седыми усами. Одет он был в добротный кожух и высокие сапоги. За ним спустилась его жена — полная, дородная женщина с властным взглядом и гладко зачёсанными тёмными волосами. В руках она держала корзину, накрытую чистой салфеткой, от которой исходил умопомрачительный запах свежей выпечки.

Хозяин окинул взглядом строй. Его глаза остановились на Нине. Он подошёл ближе, бесцеремонно взял её за подбородок жёсткими пальцами и повернул лицо к свету фонаря.
— Kurš gads? (Какой год?) — спросил он на ломаном русском.

— Двадцать четвёртый... — тихо ответила Нина.

Он отпустил её и перешёл к осмотру рук. Пощупал мышцы на предплечьях.
— Strādāt mājās vai laukos?(Работать по дому или в поле?)

— Я всё умею... И в доме, и на огороде... И за скотиной ходила... — быстро заговорила Нина, боясь, что он отвернётся.

Жена хозяина тем временем с профессиональным интересом осматривала Надю.
— А эта? Худая какая... Больная? — спросила она по-русски с сильным акцентом.

— Нет-нет! — поспешно возразила Нина. — Просто устала с дороги! Она сильная!

Хозяин кивнул, видимо, оставшись довольным осмотром.
— Labi. Tu nāksi ar mums. (Хорошо. Ты пойдёшь с нами), — сказал он Нине и сделал знак солдату, что выбор сделан.

Нина почувствовала, как внутри всё оборвалось. Их разлучат. Сейчас этот сытый латыш заберёт её к себе в тёплый дом, а Надю и Ваню отправят неизвестно куда — в другой хутор, в город или ещё хуже.

Она шагнула вперёд и заговорила быстро, сбивчиво, глядя то на хозяина, то на его жену:
— Постойте! Пожалуйста! Они мои брат и сестра! Мы из одной деревни! Мы потеряли родителей... У нас никого нет... Если вы меня берёте — возьмите и их! Ваня болен, ему нужен уход... А Надя будет помогать вам по дому... Она шить умеет... И готовить...

Хозяин нахмурился и что-то сказал жене по-латышски. Та поджала губы и покачала головой.
— Mūsu vajadzībām pietiek ar vienu strādnieku.(Нам достаточно одного работника), — отрезала она строго.

Нина не отступала. Она крепче прижала к себе Ваню.
— Пожалуйста... Я не смогу работать спокойно, если буду думать, что они умирают от голода где-то в чужом месте! Мы будем работать за пятерых! Клянусь вам!

Ваня вдруг поднял голову с её плеча. Его голос был слабым, но ясным:
— Не надо нас разделять... Мы Минаевы... Мы всегда вместе...

В его голосе было столько тихой мольбы и детской веры в справедливость, что жена хозяина дрогнула. Она посмотрела на бледного мальчика, потом на испуганную Надю, и её суровое лицо смягчилось.

Она что-то тихо сказала мужу. Тот вздохнул, посмотрел на Нину долгим, оценивающим взглядом.
— Labi,— наконец кивнул он. — Bet ja kāds no jums slinkos vai mēģinās избегать — atgriezīšos uz staciju un pats jūs nogalināšu.(Хорошо. Но если кто-то из вас будет лениться или попытается сбежать — я сам вас убью).

Он махнул рукой солдату:
— Die drei!(Этих троих!)

Солдат кивнул и подтолкнул их к телеге.

Домой ехали долго. Телега подпрыгивала на ухабах просёлочной дороги. Нина укрыла Ваню своим платком и прижала к себе. Надя сидела рядом с ней на досках, глядя в темноту широко открытыми глазами.

Впереди показались огни хутора. Большой деревянный дом под черепичной крышей, добротные хозяйственные постройки. В окнах горел тёплый свет.

Это был их новый дом. Или их новая тюрьма.

*****

Латвийская очень пришла незаметно. Ещё вчера солнце согревало по летнему и, а сегодня уже появились первые жёлтые листья, упрямая зелень неохотно сдавала свои позиции, но всё равно проигрывала осенним краскам. Воздух здесь был другим — пах не только сырой землёй, но и солью близкого моря, и смолой вековых сосен. Небо казалось выше и синее, чем дома.

Дни на хуторе тянулись длинной, изнуряющей вереницей. Хозяин, господин Калныньш, был строг, но справедлив. Он не кричал без повода, но и не давал спуску. Его жена, госпожа Эмилия, командовала домом железной рукой, но к Нине относилась с молчаливым уважением, видя, как спорится у той работа.

Нина быстро стала незаменимой. Она пасла коров, и животные слушались её так, как никогда не слушались старого пастуха. Она знала каждую тропинку в лесу, каждую поляну, где росли целебные травы. Днём она работала в поле или на скотном дворе, а по утрам, после ранней утренней дойки, пока роса ещё лежала на траве, уходила в лес.

— Ты что там ищешь? — как-то спросила Надя, видя, как сестра возвращается с охапкой каких-то листьев и мха.

— Лекарства, — коротко ответила Нина, раскладывая свою добычу на чердаке для просушки. — Здесь дубы старые, мох на них особенный. От простуды лучшее средство. И чабрец тут душистый... Дома бы бабка Лукерья порадовалась.

Надя только вздыхала. Её жизнь была другой — бесконечная череда дел в большом хозяйском доме. Мытьё полов, стирка в огромном чане (руки были вечно красными и распухшими), чистка овощей. Но она не жаловалась. Она видела, как устаёт Нина.