Нина. История моей бабушки

Глава 13

Осень сорок четвёртого пахла не только прелой листвой и дымом далёких пожарищ, но и скорым освобождением.

Этот запах долетел до хутора «Лиелайс калнс» раньше, чем первый советский солдат. Он был в тревожном шёпоте ветра, в том, как испуганно замолкали птицы, когда на дороге поднималась пыль.

В тот день Нина с Зиной работали в огороде, собирая последние кочаны капусты. Небо было низким, серым, и в воздухе уже кружились первые снежинки. Ваня и Коля кололи дрова у сарая, их звонкие удары топора были единственным звуком в оглушительной тишине.

Вдруг удары прекратились. Нина подняла голову и замерла. По дороге, увязая в грязи, шла колонна. Это были не немцы. Совсем другие люди. В выцветших, перепачканных землёй гимнастёрках, в шапках-ушанках. Они шли устало, но их лица... на их лицах не было той холодной надменности, к которой она привыкла. На них была лишь бесконечная, свинцовая усталость и какая-то суровая, тихая радость.

— Наши... — выдохнула Надя, которая вышла на крыльцо с тазом мокрого белья. — Нинка, гляди, это же наши!

Нина выронила капусту и побежала к дому. Сердце колотилось где-то в горле. Ваня и Коля уже стояли у ворот, не смея подойти ближе.

Колонна остановилась у хутора. Солдаты не заходили во двор. Они просто стояли и смотрели на хуторян, а хуторяне — на них. Из дома медленно вышел господин Калныньш, за ним, кутаясь в шаль, — Эмилия с детьми.

От группы солдат отделился один. Он был выше остальных, широкоплечий. Из-под шапки выбивались тёмные, влажные от снега волосы. Карие глаза смотрели внимательно и цепко.

Он подошёл к Калныньшу.
— Кто хозяин? — голос был хриплым от долгого молчания.

Калныньш выпрямился во весь свой немалый рост.
— Я.

Солдат окинул взглядом двор, задержался на Зине и Наде, на парнишках с топором в руках.
— Работники есть?

Нина сделала шаг вперёд.
— Мы работники.

Солдат перевёл взгляд на неё. Его карие глаза встретились с её большими, цвета темного янтаря глазами. На секунду время остановилось. В его взгляде не было ни злости, ни подозрения — только человеческая усталость и что-то ещё... интерес?

— Как обращались? — спросил он.

В этот момент Нина вспомнила мольбу Эмилии, её дрожащие руки. Она вспомнила голодную зиму, но вспомнила и то, как Эмилия тайком приносила им еду. Она вспомнила Артиса на грани смерти и свои руки, что вернули его к жизни.

Она выпрямилась и громко, чтобы слышали все — и солдаты, и хозяева, и другие работники — сказала:
— Хорошо обращались. Как с работниками. Кормили. Одевали. Тяжело было всем, но зла мы не видели.

Мария и Зина закивали головами. Даже Коля что-то пробурчал себе под нос в знак согласия.

Солдат кивнул. Он снова посмотрел на Нину, и в его взгляде промелькнуло уважение.
— Файнов, — представился он. — Иван.

— Нина... Минаева.

Она смотрела на этого солдата, а сердце билось, как у испуганной птицы. Вспомнились слова отцовские, "как встретишь суженого, ёкнет твое сердечко, дочка". Вот оно. Ёкнуло. Нежданно.Негаданно.

Он улыбнулся уголком губ. Улыбка была усталой, но очень тёплой.
— Ну что ж, Нина Минаева... Собирайтесь. Отвезём вас в лагерь, а оттуда — домой.

Он достал из кармана гимнастёрки огрызок химического карандаша и клочок бумаги — наверное, обрывок газеты.
— Вот... Это адрес моей полевой почты. Мало ли... Вдруг захочешь написать. А я ждать буду и отвечу обязательно.

Он протянул ей бумажку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Его рука была большой и горячей, даже сквозь холод осеннего воздуха Нина почувствовала это тепло.

Она взяла адрес, не в силах отвести от него взгляд. Он был таким... своим. Родным. Таким же усталым и сильным, как отец.

Через час их уже везли на телеге по размытой дороге прочь от хутора «Лиелайс калнс». Эмилия стояла у ворот и крестила их вслед. В её глазах стояли слёзы благодарности.

Нина сидела в телеге, прижимая к груди узелок с нехитрыми пожитками. В руке она сжимала помятый клочок бумаги с адресом. Она смотрела на серое небо, на спины солдат впереди и чувствовала странное опустошение вперемешку с надеждой.

Война для неё закончилась. А жизнь — продолжалась.

*****

Репатриационный лагерь, развернутый в бывшей немецкой комендатуре на окраине Риги, встретил их гулом сотен голосов, запахом карболки и нескончаемой очередью. Это было место, где человеческие судьбы перемалывались бюрократической машиной: записывали имена, сверяли списки, выдавали справки об «остарбайтерах». Здесь смешались языки — русский, белорусский, украинский, латышский, — и все они звучали с одной и той же усталой, надломленной интонацией.

Нина стояла в длинной очереди, крепко держа за руки Ваню и Колю. Коля за эти годы вытянулся, но всё ещё оставался угловатым и замкнутым. Он молча смотрел в землю, лишь изредка бросая испуганные взгляды на снующих вокруг людей в военной форме. Ваня же, напротив, вертел головой, пытаясь запомнить всё: и красное знамя над входом в главное здание, и молоденького солдата-часового, который с улыбкой делился махоркой с пожилым белорусом.

— Нин... а долго ещё? — прошептал Ваня, переминаясь с ноги на ногу. — Есть охота.

— Потерпи, Ванечка. Скоро наша очередь, — тихо ответила Нина, поправляя ему воротник старенького пальто.

В этот момент из-за соседней колонны вынырнула Надя. Глаза у неё сияли, щёки раскраснелись.
— Нинка! Ты представляешь! Я сейчас познакомилась... Он такой! Такой!

— Кто? — строго спросила Нина, хотя в груди кольнуло от недоброго предчувствия. Сестра выглядела слишком счастливой для этого серого, казённого места.

— Слава! Вячеслав! Он из сапёрного батальона. Они тут мины снимают. Он такой серьёзный... И красивый! У него глаза... знаешь, как небо в мае!

За её спиной появился молодой лейтенант. Высокий, стройный, в аккуратно подогнанной форме. Светлые волосы были коротко острижены, а на подбородке виднелся свежий порез от бритвы. Он смущённо улыбнулся, поправляя ремень портупеи.
— Здравствуйте... Я Вячеслав.