Нина. История моей бабушки

Глава 14

Жизнь в Ленинграде, несмотря на разруху и следы недавней блокады, постепенно налаживалась. Город, как и его жители, залечивал раны. Нина устроилась работать санитаркой в госпиталь на Петроградской стороне. Работа была тяжёлой, но знакомой: перевязки, уход за ранеными. Здесь её умение быть сильной и молчаливой оказалось как нельзя кстати.

Коля остался жить со своей тёткой, Марией Петровной, и младшей сестрёнкой Валей. Девочка была копией брата — такая же худенькая, угловатая и молчаливая. Она почти не разговаривала, лишь испуганно смотрела на мир огромными, Колиными глазами. Нине и Ване пришлось приложить немало усилий, чтобы она начала им доверять. Ваня, который сам был немногим старше, стал для неё главным другом: он показывал ей свои сокровища — найденный осколок снаряда и гильзу от патрона — и рассказывал сказки, которые придумывал на ходу.

Вечерами они собирались в маленькой комнате теперь уже коммунальной квартиры. Мария Петровна, тихая и добрая женщина, потерявшая на фронте мужа, ставила на стол чай из сушеной моркови и крошечный кусочек сахара. Они слушали радио, ловя каждое слово о продвижении советских войск.

А Нина писала письма. Она писала Ивану Файнову часто, почти каждый день. Это были не просто письма — это был её дневник, её способ не сойти с ума от ожидания.

«Здравствуй, Иван! Пишу тебе из Ленинграда. У нас уже весна. Снег почти сошёл, но Нева ещё стоит. В госпитале много работы, привозят раненых из-под Кёнигсберга. Я помогаю им, как могу...

Ваня сдал все экзамены за седьмой класс экстерном, он очень умный. Он хочет идти работать на завод, помогать стране. Коля тоже ожил. Его сестрёнка Валя вчера впервые назвала меня „тётя Нина“. Она очень похожа на Колю...

Я часто думаю о том дне, когда мы встретились. О твоих карих глазах. Я храню твой адрес...

Пиши мне. Жду твоего письма. Твоя Нина».

В письмах она писала о простых вещах: о том, как отстояла огромную очередь за хлебом и принесла домой тёплую буханку; о том, как Ваня притащил откуда-то патефон и они слушали пластинку с Утёсовым; о том, как в госпитале один раненый солдат научил её играть в шахматы.

Писем от Ивана не было долго. Месяц, второй... Нина не показывала виду, но с каждым днём её плечи опускались всё ниже. Надежда сменялась глухой тоской.

— Нин, ну ты чего? — как-то вечером спросил Ваня, видя, как сестра безучастно смотрит в окно на серую Фонтанку. — Может, почта плохо работает? Фронт-то вон где...

— Да... наверное... — тихо отвечала она и уходила писать новое письмо.

И вот однажды...

Это был обычный майский день. Тёплый, солнечный, пахнущий пылью и распускающейся сиренью за окном госпиталя. Нина закончила смену. Руки гудели от усталости — за день пришлось перевязать десятки раненых. Спина разламывалась, а в голове стоял монотонный гул.

Она медленно шла по длинному коридору к выходу, на ходу развязывая тесёмки испачканного кровью халата. Хотелось только одного: добраться домой, упасть на кровать и не двигаться до утра. Радио в углу коридора, висевшее там для фона, что-то тихо бубнило скрипучим голосом Левитана. Нина даже не вслушивалась. Для неё это были просто звуки, как тиканье часов или шум дождя.

— ...Акт о безоговорочной капитуляции... подписание документа состоялось...

Нина уже взялась за ручку входной двери, мечтая глотнуть свежего воздуха, когда сзади раздался оглушительный хлопок. Это кто-то из врачей в ординаторской со всей силы ударил ладонью по столу.

А потом наступила тишая. Абсолютная, звенящая тишина в радиоэфире. И в этой тишине голос Левитана зазвучал иначе — торжественно, мощно, заполняя собой всё пространство:

— ВНИМАНИЕ! Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза...

Нина замерла, так и не открыв дверь. Она медленно обернулась.

«...Верховное Главнокомандование Красной Армии уполномочило меня сделать следующее сообщение...»

Голос диктора крепчал с каждой секундой, набирая невероятную силу.

«8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооружённых сил.»

Слово «капитуляция» эхом отразилось от стен коридора. Нина стояла, боясь пошевелиться. Ей казалось, что она ослышалась. Что усталость сыграла с ней злую шутку.

И тут диктор произнёс то самое слово. То единственное слово, которого ждали четыре долгих года.

«...Великая Отечественная война, которую вёл советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена!»

Мир вокруг Нины взорвался. Но этот взрыв был соткан не из огня и стали, а из криков, слёз и смеха.

Из палат начали выбегать раненые — кто на костылях, кто придерживая забинтованные руки, а кто и просто в нижнем белье. Они обнимали медсестёр, кричали, плакали. В коридоре стало тесно и шумно.

— Победа!
— Ребята, победа!
— Война кончилась!

Крики раздавались отовсюду. Кто-то где-то нашёл гармонь, и первые, ещё неуверенные аккорды «Катюши» потонули в общем рёве восторга.

Молоденький лейтенант с перебинтованной головой подбежал к радиоприёмнику и выкрутил громкость на максимум. Голос Левитана теперь гремел на всю больницу, перекрывая всеобщий гомон:

«...Период войны в Европе кончился. Период мирного развития начался!»

Нина стояла посреди этого хаоса, прижав руки к груди. По её щекам текли слёзы, но она их не замечала. Усталость как рукой сняло. Вместо неё пришла какая-то звенящая пустота, которая тут же начала заполняться огромной, невыносимой радостью. Она смотрела на смеющихся солдат, на плачущих врачей, на небритого солдата, который кружил в танце санитарку, и понимала: это правда. Всё кончено.

Она прислонилась спиной к стене и сползла по ней вниз, прямо на пол. Сидела, смотрела на безумный, счастливый праздник вокруг и шептала одно и то же:
— Господи... Слава Богу... Кончилось...

А потом было письмо.

Конверт был простым, солдатским треугольником. Обратный адрес... Тот самый! Почерк был неровным, прыгающим — писали явно в спешке или в неудобных условиях.