Нищая невеста

18.1.

Джозеф немало удивил своего кучера, когда рано утром приказал везти себя не в Сити, как обычно, а на Гарден-сквер. В глазах бесновался зеленый огонь, тон был груб, а руки теребили трость, что красноречивее всего говорило о том, что хозяин в бешенстве.

И в хорошем-то настроении тот был не склонен к разговорам. Теперь же старый Чак решил за лучшее молчать и не высовываться. Не хотелось бы ему на склоне лет, чтоб тот прошелся по его спине этой тяжеленной штуковиной. Хозяин так, конечно, никогда не делал. Кричать – кричал, увольнять – увольнял, и требовал сверх меры, был груб, вспыльчив и зол, но чтоб бить – никогда. Но все бывает впервые. Вон, например, мистер Арнольт забил до полусмерти садовника, а ведь таким приличным человеком казался. Вот и Чаку не улыбалось стать тем «счастивчиком», кто впервые узнает, насколько тяжела рука хозяина.

Замотавшись в длиннющий шарф, связанный заботливой рукой Мэлли, он скомандовал лошадкам:

- Трогай, Ари! Давай, Пру!

Это были его любимицы. Две прекрасные чистокровки гнедой масти, похожие друг на друга как две капли воды. Обе умнее иных людей. Обеих он любил почти также нежно, как и Мэлли. Лошади лучше людей, никогда зла не причинят. А что взбрыкнут или укусят, так думать нужно – к каждой божьей твари свой подход надобен.

Мысли опять вернулись к дочери. Он посылал ей почти все жалованье, да только не просто ей, бедняжке, свести концы с концами. С тех пор, как выгнал ее прежний хозяин мистер Кру, вдову с двумя малыми и третьим на подходе, прижитым от него же, так и совсем дела плохи стали. Уж она его умаляла, в ногах, говорит, ползала, а только все одно – оттолкнул ногой на стылую землю и мимо прошел.

«Чтоб к вечеру духу твоего тут не было» - сказал он ей и словом грубым обозвал.

По морщинистой щеке побежала слеза. Опомнившись, он быстро вытер ее пушистой необъятной перчаткой, тоже связанной дочерью. Уж какая она у него мастерица – и вяжет, и кружево плетет, и даже шить умеет. Ну, за что ей такая нелегкая судьба?

Ронни, зять его, любил бывало поколачивать ее, особливо, когда выпьет. Сам Чак ни разу на жену-покойницу руки не поднял, но все мужья это делают, чтоб жена справной была, послушной. Но думалось ему, что Мэлли достается чуточку больше, чем это надобно. Один раз он ей синяк под глазом оставил, в другой – выбил зуб. Неужто они с Энн так плохо ее воспитали, что она совсем уж никудышной женой стала.

Когда он помер, упокой Господь его душу, у него словно гора с плеч свалилась. Не пришелся ему Ронни по сердцу. Пропащий парень был, даром, что смазливый. Такие бабам нравятся, вот и его Мэлли на удочку попалась. Делать ничего не делал, ни на одной работе долго не задерживался, а все дружки да попойки.

Вдовство, да просит его Господь, пошло Мэлли на пользу. Удалось-таки устроиться ей в богатый дом камеристкой, несмотря на малышей двух и пяти лет отроду. Приняли ее ласково, платили справно. Дочь расцвела. Перестала быть затравленным кроликом, похорошела. Она могла еще раз выйти замуж. Чак уж не мог нарадоваться – думал, наконец-то удача ей улыбнулась. А только длилось это не долго.

Девчонка у них выросла красавицей. Стройна, статна, со всеми округлостями там, где им полагается быть. Веселого, неунывающего нрава. А что серьезна чуток – так оно и к лучшему. Рано за ум взялась. Огромные в пол-лица глазюки, веснушки. Пышные каштановые с рыжиной волосы вились, как у барашка, и были главным украшением. Вот они-то ее и погубили.

Смотрит, приходит она как-то черней ночи. Глаза запали, огонь в них потух. Тогда почувствовал, что беда приключилась, да Мэлли ничего не говорила. Привела внучат в свой выходной сердце стариковское порадовать, а на самой лица нет.

Долго отпиралась, а только, когда живот начал расти, призналась в беде своей. Хозяин дитя с ней прижил. Сначала посулами да обещаниями пытался добиться взаимности, после - угрозами, а когда и это не помогло, силой взял. Вскоре не сможет позор свой скрывать.

Кровью обливалось сердце старика от горя, да только делать нечего. Не она первая в такой беде, не она последняя. А он, маленький человек, куда он супротив такого богача, как мистер Кру?

Вышвырнули ее без рекомендаций и денег через полтора месяца. Чак и раньше помогал дочери. Нет-нет, да купит мальцам что-нибудь. Хозяин хоть и нравом крут, да только не жаден. А ему одному куда такие деньжищи-то? Да и что особливого нужно на старости лет? Одет, обут, сыт, в тепле – и ладно. Теперь и вовсе все до пенни Мэлли отдает, да только все одно – не хватает. Дочка без устали шьет, все руки себе иглой исколола, но куда там...

Квартирный хозяин не иначе, прознав про беду, задрал стоимость на комнатенку. Дочка думала уже в работный дом податься. Говорит, хоть крыша над головой будет да миска с похлебкой, хоть и с плохонькой, да горячей. Все равно не на улице с голоду помирать. Да только отнимут там малышей. Не положено, чтоб мальчики вместе с женщинами жили. Ежели третьим пацаненок родится, его тоже, как подрастет чуток, заберут. Да и как потом выбраться из работного дома-то?

По стариковской щеке побежала еще одна слеза. Стыдливым движением он смахнул ее. Совсем разревелся как баба на старости лет. Не гоже, коли об этом прознает мистер Эттвуд. Сраму не оберешься. А уж если и его уволят, точно они по миру вместе с Мэлли и мальцами пойдут.

Он и дочери запретил появляться в доме. Теперь сам к ним ходит.

Что же делать?