Нить

Я приехала в Бровск, потому что в Москве стало нечем дышать.

Ну, не буквально, конечно: к пыльному воздуху и весенней «аллергии» я привыкла на второй год жизни в столице, а может быть и раньше. С этой проблемой я научилась справляться, используя маски и таблетки. Но вот изматывающий ритм — когда на дорогу уходило чуть ли не треть рабочего времени, а общение с парнем сократилось до «доброе утро», «спокойной ночи» (и то, если его график совпадал с моим) — давил на меня всё сильнее. Я перестала понимать, для кого работаю, и больше не получала удовольствия от того, что делала. Потеряла цели в жизни, а главное — начала терять ценности.

За шесть лет с московскими зарплатами и жизнью за МКАДом я скопила приличную сумму. Можно было спокойно уехать в Беларусь года на два, не думая о работе, а востребованная профессия веб-дизайнера позволяла в любой момент вернуться к фрилансу. Поэтому я быстро собрала свои вещи в большой чемодан, поставила точку в отношениях и села на поезд Москва — Брест.

Добиралась я долго. Бывает, что в детстве дорога кажется бесконечной, но, когда вырастаешь, то она становится всего-навсего быстрым маршрутом из точки А в точку Б. Так вот: дорога до Бровска с годами короче не стала. Пока добиралась до Свислочи, успела не раз пожалеть о своём решении.

Я планировала, пока тепло, пожить у бабушки в деревне, а на зиму перебраться к сестре в Минск. Но во время очередной пересадки осознала — а что я буду здесь делать, в глухом лесу: без нормальной связи, без магазинов? А доставка сюда вообще ездит? Как они получают посылки с OZON?.. Есть ли в Беларуси OZON вообще? Я, конечно, хотела отдохнуть от Москвы, только в тот момент не думала, что лишусь всего, к чему привыкла. Но раз уж собралась, решила погостить у бабушки хоть недельку — семь лет её уже не видела.

От Свислочи автобус ходил прямиком до деревни, но всего три рейса в день — задержись я ещё на пять минут, и пришлось бы ночевать в городе. Мне с моим чемоданом повезло: спустя сорок минут тряски по просёлочной дороге автобус остановился в небольшой деревушке.

Дом бабушки стоял на самом краю деревни. Да и какое там «на краю» — деревня на несколько домов за последние двадцать лет буквально стала частью леса. Он окружал её почти со всех сторон, лишь с одной отступая, давая дорогу реке Нарев.

Эти места я помнила смутно — в последний раз мы с сестрой приезжали сюда, когда мне было лет семь или восемь, потом мама переехала за папой в Россию, и бабушка сама навещала нас, пока дед Павел был жив. Он умер семь лет назад, когда я уже училась в Москве.

И вот судьба снова привела меня сюда.

А может, и не судьба, а что-то глубинное и первобытное, что не исчезает в погоне за лучшей жизнью — тоска по Родине.

У старого дуба, где мы с сестрой прятали записки для соседского мальчишки, стояла бабушка Аня — маленькая и какая-то сухенькая, в белом платке, ватной жилетке поверх цветастого платья, под которым просматривались вязаные носки и калоши. Увидев меня, она всплеснула руками и пошла навстречу, чуть припадая на правую ногу.

— Алеська! Худющая какая, — покачала она головой и крепко обняла. — Кормить буду.

И в этих тёплых объятиях я, наконец, вдохнула полной грудью.

***

Ночью я проснулась оттого, что кто-то сопел у самого уха. Какое-то время просто лежала в полудрёме, пытаясь ухватиться за ускользающий сон, но внезапно осознала, что домашних животных у бабушки нет. Я замерла и прислушалась. В доме стояла абсолютная тишина: за окном не гудели машины, в ванной не вибрировала стиральная машинка, соседи за стеной не разговаривали, парень не щёлкал мышкой. Стало как-то некомфортно и немного страшно. Я напряглась и вслушивалась в темноту, боясь что-нибудь услышать. Приоткрыла глаза — рядом в кровати никого не было, луна освещала только край печки и половик. Ни звуков, ни бегающих теней.

— Бабушка? — позвала я шёпотом.

В ответ раздался шорох, и что-то упало. Я нащупала телефон под подушкой и включила фонарик — луч света пробежался по полу, стенам, столу и углам. Никого. Только мои джинсы, которые я вешала перед сном на стул, валялись на полу.

Из-за печки раздалось сопение и приглушённые звуки, будто там кто-то возился. Мыши, что ли?

Я поджала ноги и поплотнее укуталась в одеяло. Хотелось перебраться в кровать к бабушке, но боялась ступать на пол. Так и лежала не смыкая глаз, пока с рассветом не встала бабушка. Лишь тогда смогла провалиться в короткий и тревожный сон.

***

А проснувшись я обнаружила, что в первую же ночь меня обокрали: пропал один носок, блестящая резинка для волос и маленькая шоколадка, которую давали в поезде вместе с ужином. Я рассказала бабушке про ночные шорохи и пропавшие вещи. Зачем мышам мой носок и резинка?

— А, беспятый балует, — махнула она рукой, переворачивая драники на сковородке. — Не бойся, вернёт. Кали захочет.

— Кто-кто? Беспятый? — я так и замерла посреди комнаты.

До последнего надеялась, что бабушка сейчас скажет что-нибудь про деревенскую зубную фею. Типа: ты приезжаешь, у тебя пропадают вещи, но за это получаешь… что? Скатерть-самобранку?

— Сосед наш, за печкой живёт.

Я внимательно посмотрела на бабушку. Она говорила совершенно серьёзно, будто речь шла о парне из соседней квартиры. Возраст? Деревенские причуды?

— Ба, у тебя кто-то за печкой поселился? Мышь, что ли?

— Анчутка это. Давно уже, как Павел помер, так и перебрался из бани.

— Домовой, что ли? — уточнила я и выдохнула. Не старовата ли бабушка для розыгрышей? В детстве все шорохи в квартире мама объясняла домовым.

— Сказано же — анчутка, нечисть.

Я посмотрела на печку.

— Нечисть? Ба, ты серьёзно?

— А ты думала, я твои вещи утащила? — бабушка усмехнулась. — Только не ругай его, а то обидится — хуже будет.

— Мне теперь — благодарить, что носок спёр?

— Молока налей в плошку, да поставь с той стороны, где кочерги нет.

Я хотела было спросить, видела ли его бабушка, но слова застряли в горле — был ли смысл продолжать этот бредовый разговор.