Нитевой

Глава 1. Шнурок

Шнурок развязался на третьей ступеньке.

Кэнго это заметил. Посмотрел вниз, увидел белый хвостик, выбившийся из петли, подумал: «Надо завязать» — и сделал следующий шаг.

Нога наступила на шнурок. Тело по инерции пошло вперёд. Мир перевернулся — потолок, ступени, чьё-то лицо, снова ступени — и затылок ударился о край бетона с коротким, сырым звуком, похожим на то, как раскалывают арбуз.

Последнее, что он почувствовал — холод кафельного пола.

Последнее, что он подумал — ничего. Мысль просто не успела оформиться.

Двадцать девять лет. Лестница на станции Омия. Вторник. Семь часов тридцать две минуты вечера.

Его нашли через восемь минут. Уборщик. Вызвал скорую. Скорая приехала ещё через двенадцать. Врач проверил пульс, зрачки, посветил фонариком и покачал головой. Перелом основания черепа.

На следующий день на работе Кэнго хватились только к обеду.

«А где Минами?» — спросил начальник отдела.

«Не знаю, — ответила Сато из бухгалтерии. — Может, заболел?»

«Ну ладно.»

И всё. Потому что Минами Кэнго был именно таким человеком — из тех, чьё отсутствие замечаешь не сразу. Тихий. Аккуратный. Ни с кем не ссорился. Ни с кем не дружил. Сидел за крайним столом, носил одни и те же три рубашки по очереди, обедал один, уходил ровно в шесть. Семь лет — как водяной знак на бумаге: вроде есть, а вроде и нет.

На похоронах было одиннадцать человек. Отец не приехал. Мать прислала венок из Осаки. Коллеги стояли у гроба с одинаково неловкими лицами людей, которые не знают, что говорить, потому что не знали, о ком говорить.

Начальник отдела сказал: «Минами был надёжным сотрудником».

Это была правда. И это было всё, что можно было сказать.

Кэнго считал свою жизнь нормальной. Не хорошей, не плохой — нормальной. Такой, какая бывает у большинства. Встаёшь, едешь на работу, работаешь, едешь домой, ешь, смотришь что-нибудь, ложишься спать. По выходным — стирка, магазин, иногда прогулка до комбини на углу, если лень готовить. А лень готовить было почти всегда.

Он не мечтал. Это, пожалуй, было его главной чертой — отсутствие мечты. Не в том смысле, что он отказался от неё, нет. Отказаться — это поступок, для этого нужно мужество или хотя бы горечь. У Кэнго мечта просто никогда не появилась. В школе, когда одноклассники говорили «хочу стать пожарным» или «хочу стать программистом», он говорил «не знаю» — и это была не скромность. Он правда не знал. И в двадцать не знал. И в двадцать пять. И в двадцать девять, когда его нога наступила на шнурок.

Был один момент. Только один, за все двадцать девять лет, когда внутри что-то шевельнулось — живое, горячее, настоящее.

Поезд. Час пик. Пожилой мужчина у дверей вдруг побледнел, схватился за поручень и начал оседать. Люди вокруг замерли — тем особенным замиранием толпы, когда все одновременно решают, что это не их дело. Кэнго стоял в двух шагах. Он видел, как мужчина сползает по двери. Видел, как пальцы на поручне белеют. Он хотел шагнуть. Он почти шагнул. В голове уже сложилась фраза — «Вам плохо? Давайте я помогу» — но рот не открылся. Ноги не двинулись. Три секунды. Пять. Мужчина в сером костюме, стоявший дальше, подошёл, присел, вызвал помощь.

Кэнго вышел на своей станции. Дошёл до дома. Сел на кровать.

И заплакал.

Не из жалости к мужчине — тот был в порядке, его увели. Из злости. На себя. На свои ноги, которые не шагнули. На свой рот, который не открылся. На всё то внутри, что вечно стояло между ним и любым поступком — вязкое, серое, как туман.

Он плакал минут десять. Потом умылся, разогрел бэнто из комбини, включил аниме и лёг спать.

На следующий день всё было как обычно.

Потому что Минами Кэнго был именно таким человеком. Человеком, у которого «как обычно» было единственным состоянием. Серым. Ровным. Безопасным.

До самого шнурка.

Он открыл глаза.

Первое ощущение — не зрительное. Запах. Мокрая земля, трава, что-то горьковатое, вроде полыни, но острее. И холод — странный, не зимний, а какой-то внутренний, будто остыл не воздух, а кровь.

Второе — боль. Тупая, разлитая, во всём теле сразу. Как после очень долгого сна в неудобной позе, помноженная на десять. Каждая мышца ныла. Каждый сустав — как ржавый шарнир.

Третье — свет. Слишком яркий. Он зажмурился, поднял руку к лицу — пальцы дрожали — и попытался сесть.

Получилось с третьей попытки.

Он сидел в траве. Высокой, по пояс, незнакомого сизого оттенка. Трава росла на холме, а холм стоял посреди равнины, которая тянулась до горизонта во все стороны. Ни дорог, ни домов, ни столбов. Только трава, ветер и небо.

Небо было неправильным.

Он не сразу понял, что именно не так. Голубое, с облаками — вроде нормальное. Потом сообразил: солнц было два. Не огромных, не фантастических — два небольших белых диска, расположенных близко друг к другу, как пара глаз. Свет от них был ровным и холодным, без тёплого жёлтого оттенка, к которому привыкаешь за всю жизнь и не замечаешь, пока не потеряешь.

— Что, — сказал Кэнго вслух.

Голос был хриплый. Горло — сухое, как наждачка.

— Что за...

Он ощупал себя. Та же одежда: серые брюки, белая рубашка (теперь грязная), ботинки. Ботинок на правой ноге — расшнурован. Шнурок свисал, измазанный землёй.

Кэнго уставился на шнурок.

Память вернулась рывком — лестница, падение, удар, холод пола — и он схватился за затылок обеими руками. Ощупал. Целый. Волосы, кожа, кость — всё на месте. Никакой раны.

«Я упал, — подумал он медленно. — Я упал с лестницы. Я...»

Он помнил холод пола. Помнил, что не мог двинуться. Помнил темноту, навалившуюся разом, без перехода — как выключили свет.

«Я умер?»

Ветер качнул сизую траву. Два солнца равнодушно смотрели сверху.

«Нет. Бред. Я в больнице. Или... сплю. Это сон. Кома, может быть. Кома.»

Он встал. Ноги держали плохо, колени тряслись. Огляделся. Равнина. Трава. Ни души.