Нити аксамита

Размер шрифта: - +

Глава 1.1. Роза

 «Человек живёт и привязывается невидимыми нитям к людям, которые его окружают. Наступает разлука, нити натягиваются и рвутся, как струны скрипки, издавая унылые звуки. И каждый раз, когда нити обрываются у сердца, человек испытывает самую острую боль».
      Решад Нури Гюнтекин, «Королёк-птичка певчая».



      Сегодня у Розы всё валилось из рук: то ли из-за ненастья, то ли из-за пришедшего вслед настроения. Ноги, выдавая возраст, нещадно ныли так, что не помогали никакие мази и пилюли. Ей пошёл восьмой десяток, а это уже не третий, но она ещё надеялась, что источник сил не совсем иссох. 

      Роза вернулась в свой кабинет уже осторожной. В первый раз чашку кофе не удалось удержать и, из-за предательски трясущихся рук, она ошпарилась. Пришлось доставать аптечку, мазать и пеленать колено. Но отказаться от идеи выпить бодрящего бурого эликсира с воздушной шапкой она не cмогла, как и признать, что встала с самого раннего утра сама не своя.

      За прожитое, как та считала, сложное, наполненное время, она редко делала одну и ту же ошибку дважды, потому что всё (от опрокинутой чашки до фатального события в её или чужой жизни) всегда соотносила с опытом, необходимым для всего того, что называла «тропой». Эту «тропу» она всегда пыталась сделать прямой, без перепутьев и выбоин, и когда всё же их встречала, упрямо пересекала препятствия, о которых забывала, как и о мимолётных царапинах. Может быть, поэтому она сейчас занимала это, важное с обоих сторон, место.

      Подвинув с середины стола рабочие журналы, Роза поставила на их место чашку. В кабинете было душно, но открывать единственное окно из-за дождевого запаха ей не хотелось. Она включила старенький кондиционер, который лишний раз боялась утруждать, и попросила его вслух, совсем по-стариковски, немного потерпеть. 

      Усевшись на жёсткий деревянный стул с облезлой лакированной спинкой, она взяла со стола железный гребень и причесала по привычке седые виски. В молодости у неё были прекрасные волосы — чёрные и сияющие, как у цыганок с табора близ деревеньки. Но стоило небу пролиться, а ей попасть под его капризы, они становились пышными, как семянки одуванчика. Из-за этого мальчишки с улиц в детстве обзывали её большеголовой оборванкой и кидались галькой, когда та, скукожившись у крыльца своей полуразрушенной и пустой избы, сидела и наблюдала за прохожими, ожидая отца. Через крышу в их развалюхе можно было просеивать муку, поэтому после дождя глиняные полы превращались в тягучую кашу. Она ненавидела чавканье своих дырявых башмаков и ледяную речную воду, в которой приходилось отмываться. Кажется, в голове прочно засело сопоставление детства с вечной сыростью и простудой. Наверное, поэтому в молодости ей пришлась по душе белая вольрийская пустыня с её нежными песками, сухим воздухом и ненавязчивыми подземными водами. 

      Старуха тряхнула головой, отгоняя дурные воспоминания, и подумала, что было бы чудесно, если бы мерзкий дождь не только грязь разводил, но и смыл наконец-то ненужные куски трёклятой памяти. 

      Не успела она приноровиться к тишине, которая до этого нарушалась в комнате только ходящими стрелками часов и жужжащим кондиционером, как что-то в ящике стола гулко затрещало, журналы начали подпрыгивать, а по жидкости в чашке пошла танцующая рябь. Роза, привыкшая к подобным неожиданностям, ничуть не испугалась. Больше удивилась и машинально посмотрела на настенный календарь, который указывал лишь на четвёртое апреля.

      «Слишком рано», — насторожилась она и протянула морщинистую руку к ящику стола. Выдвинув его, Роза выудила оттуда неистово дрожащий льняной мешочек, умещающийся кулак. 

      Буквально через несколько секунд в дверь кабинета коротко постучали и, не дожидаясь приглашения, вошли. 

      — Такие мелкие, но такие громкие, — порицая нутро мешочка, проворчала Роза. 

      — Визит на сегодня не запланирован, — взбудоражено, без намёка на должный акцент, произнёс мужчина, оставаясь у входа и демонстрируя свой мешочек. Он держал его за шнурки, когда тот барахтался, как ополоумевшее насекомое. 

      Старуха, словно мать, заждавшаяся с улицы шкодного сына, с любопытством оглядела своего запропастившегося подопечного. Сегодня, к удивлению, на нём вместо привычных ханнарийских джинс и пиджака, накинутого поверх цветастой футболки, красовался строгий чёрный костюм, белая рубашка и галстук насыщенного синего цвета, очевидно подобранный к голубизне глаз. Острыми же носами его туфель можно было резать салат или прокалывать шины автомобилей, а золотистая шевелюра больше напоминала наспех нахлобученный моток мохеровой пряжи и умело отвлекала внимание от чересчур закорюченного носа. Презентабельный вид возвращал швецу его законные сорок четыре года, хотя вёл он себя иногда на все озорные двадцать: пусть только и в присутствии наставницы, знавшей его ещё языкастым ребёнком. Потому приходилось часто ругаться больше для грозного вида. По крайней мере, побороть его пристрастие засиживаться в рабочее время на каком-нибудь киносеансе в располагающемся через дорогу «Измерении» Роза так и не смогла, хоть и понимала, что работа у него не кончается даже в часы, отведённые для сна.

      Не выпуская из руки вибрирующий мешочек, Роза начала пальцами другой выбивать странный, знакомый только ей, ритм. При этом непроизвольно сосредоточившись на ярком цвете галстука она ни с того ни с сего вспомнила воды Безымянного залива и отчего-то почувствовала несвойственное воспоминанию раздражение. 

      — Дима, подбирать галстук к глазам — моветон. Безвкусно и неоригинально, — отвлеченно продекламировала она тоном знатока. Хотя сама большую часть жизни проходила в утеплённых водолазках, да в брюках с классической стрелкой. 

      Швец досадно кашлянул и щёлкнул пальцами — цвет галстука сделался жёлтым, на что Роза довольно ухмыльнулась. Прогоняя дурное наваждение, морщины заиграли на её лице, но через мгновение опять замерли. Старуха устало вздохнула и бросила на стол беспокойный мешочек. 

      — Может, переправа? — поглядывая на сигнал, как на диковинку, сделал предположение швец. Он прибыл на Ханнару всего-то три недели назад, и рассчитывал насладиться свободой, которой ему не хватало дома. 

      — Надеюсь. Их очень давно не было, но у меня отчего-то иное предчувствие, — слишком неуверенно произнесла Роза. — Узнаем на месте к чему этот несвоевременный вызов.

      — Начать подготовку зала? 

      — Да-да, ступай. Только разрез делай не как в прошлый раз, а потолще — еле влезла тогда. Во мне ведь давно не мешок картошки, — наказала женщина, допивая кофе. — Мои камни отдать?

      — Пожалуй, вы вновь меня недооцениваете, — Димирт, которого уважаемая директор уже больше тридцати лет называла именем на ханнарийский манер, нацепил услужливую улыбку, расслабил театрально галстук и бесшумно покинул комнату. 

      Старуха встала из-за стола и подошла к окну. Сцепив руки позади, она простояла так несколько минут. Глядя не в искаженное отражение и не на мрачный и стертый дождём пейзаж, а куда-то далеко в свои поспевающие подозрения, Роза вдруг распахнула створки, впуская свежесть ненавистного ей дождя. Вместе с прохладой повеяло и чем-то из далекого прошлого. Подтверждая запамятованное, она обнажила кожу, подвернув по очереди рукава. Ближе к локтевым сгибам, на обеих руках, таились тонкие резные браслеты, выкованные из красного кымрийского металла. От них вниз, к запястьям, спускались белые, давно зажившие, но все ещё беспокойные, ветви шрамов. Воспоминания вторглись против воли. Замелькали перед глазами картинки и в ушах зашептали голоса: чёрное холодное кресло, перемежающиеся с текстом клятвы стоны, скрежет пайки, запах раскалённого металла, касание ледяных рук и кружащаяся пропасть. 

      Спустя столько лет, Роза по-прежнему вспоминала тот день с ощутимым содроганием, но то ли из-за упрямства, то ли из-за глупости, каждый раз как в первый, проводила пальцем по украшению, следуя за плавным узором, стекающим изящными линиями к центру, где мнимо спал хрупкий лунный камень, ожидая скорого пробуждения.

      В следующую секунду мешочек, звонко брякнув последний раз о стол, притих: Дима закончил, а, значит, Розе следовало торопиться. Не слишком изящно, что было позволительно её возрасту, старуха выпрямилась и зашагала прочь из кабинета. 

      



Кая Ли

Отредактировано: 14.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться