Нити аксамита

Глава 1. Роза и оборванная нить

    «Человек живёт и привязывается невидимыми нитям к людям, которые его окружают. Наступает разлука, нити натягиваются и рвутся, как струны скрипки, издавая унылые звуки. И каждый раз, когда нити обрываются у сердца, человек испытывает самую острую боль».

      Решад Нури Гюнтекин, «Королёк-птичка певчая».

Сегодня у Розы всё валилось из рук: то ли из-за ненастья, то ли из-за пришедшего вслед настроения. Ноги, выдавая возраст, нещадно ныли так, что не помогали ни мази, ни пилюли.

Недавно ей пошёл восьмой десяток, и женщине только оставалось надеяться, что её источник сил не иссох. Здоровье всё чаще и чаще подводило её тощее тело, и лишь железные скрепы характера не давали ей рассыпаться. Хотя терпеливость всегда была лучшим из качеств Розы.

Женщина вернулась в свой кабинет уже осторожной. В первый раз чашку кофе не удалось удержать и, из-за предательски трясущихся рук, она ошпарилась. Пришлось доставать аптечку, мазать и пеленать колено. Но отказаться от идеи выпить бодрящего бурого эликсира с воздушной шапкой она не cмогла, как и признать, что встала с самого раннего утра сама не своя.

Подвинув с середины стола рабочие журналы, Роза поставила на их место чашку. В кабинете было душно, но открывать единственное окно из-за дождевого запаха ей не хотелось. Она включила старенький вентилятор, который лишний раз боялась утруждать, и попросила его вслух, совсем по-стариковски, потерпеть. Усевшись на жёсткий деревянный стул с облезлой лакированной спинкой, она по привычке достала гребень и причесала седые виски.

В молодости у неё были прекрасные волосы — чёрные и сияющие, как у цыганок с табора близ деревеньки. Но стоило небу пролиться, а ей попасть под его капризы, они становились пышными, как семянки одуванчика. Из-за этого мальчишки с улиц в детстве обзывали её большеголовой оборванкой и кидались галькой, когда та, скукожившись у крыльца своей полуразрушенной и пустой избы, сидела и наблюдала за прохожими, ожидая давно ушедшего отца. Через крышу в их развалюхе можно было просеивать муку, поэтому после дождя глиняные полы превращались в тягучую кашу. Она ненавидела чавканье своих дырявых башмаков и ледяную речную воду, в которой приходилось отмываться. С тех пор в голове прочно засело сопоставление детства с вечной сыростью и простудой. Наверное, поэтому в молодости ей пришлась по душе белая вольрийская пустыня с её нежными песками, сухим воздухом и ненавязчивыми подземными водами, которые только издалека угрожали своей прохладой.

Старуха тряхнула головой, отгоняя дурные воспоминания, и подумала, что было бы чудесно, если бы мерзкий дождь не только грязь разводил, но и смыл наконец-то ненужные куски болезненных воспоминаний, которые к старости всё больше и больше возрождались, сея ноющую, беспричинную тревогу в её сердце.

Не успела она приноровиться к тишине, которая до этого нарушалась в комнате только ходящими стрелками часов и жужжащим вентилятором, как что-то в ящике стола гулко затрещало, бумаги и журналы начали подпрыгивать, а по жидкости в чашке пошла танцующая рябь. Роза, привыкшая к подобным неожиданностям, ничуть не испугалась. Больше удивилась и машинально посмотрела на настенный календарь, который указывал лишь на четвёртое апреля.

«Слишком рано», — насторожилась она и протянула морщинистую руку к ящику стола. Выдвинув его, Роза выудила оттуда неистово дрожащий льняной мешочек, умещающийся в её скромный кулак.

Буквально через несколько минут в дверь кабинета коротко постучали и, не дожидаясь приглашения, вошли.

— Такие мелкие, но такие громкие, — порицая нутро мешочка, проворчала Роза.

— Визит на сегодня не запланирован, — взбудоражено, без намёка на должный акцент, произнёс вошедший мужчина. Димирт остался стоять у входа и, выкинув руку вперёд, продемонстрировал такой же мешочек как у наставницы. Он придерживал кончиками пальцев шнурки, наблюдая как внутренности льняного тела барахтались словно ополоумевшее насекомое.

Старуха, словно мать, заждавшаяся с улицы шкодного сына, с любопытством оглядела своего запропастившегося подопечного. Сегодня, к удивлению, на нём вместо привычных джинс и пиджака, который он любил накидывать поверх какой-нибудь цветастой футболки, красовался строгий чёрный костюм. Галстук насыщенного синего цвета с банановым орнаментом на фоне белоснежной рубашки смотрелся нелепо. Острыми же носами его до блеска начищенных туфель можно было резать салат или прокалывать шины автомобилей, а золотистая шевелюра больше напоминала наспех нахлобученный моток мохеровой пряжи и умело отвлекала внимание от чересчур закорюченного носа. Презентабельный вид возвращал швецу его законные сорок четыре года, хотя вёл он себя иногда на все озорные двадцать: пусть только и в присутствии наставницы, знавшей его ещё языкастым ребёнком. Наверняка потому Роза никак не могла избавится от привычки ворчать на давно выросшее дитя. По крайней мере, побороть его пристрастие засиживаться в рабочее время на каком-нибудь киносеансе наставница так и не смогла, хоть и понимала, что работа у него не останавливалась даже в часы, отведённые для сна.

Не выпуская из руки бунтующий мешочек, Роза начала пальцами другой выбивать странный, знакомый только ей, ритм. При этом непроизвольно сосредоточившись на цвете галстука она ни с того ни с сего вспомнила воды Безымянного залива и отчего-то почувствовала несвойственное воспоминанию раздражение.

— Димирт, подбирай галстук к глазам правильно. Бананы - это безвкусица, — отвлеченно продекламировала она тоном модного знатока. Хотя сама большую часть жизни проходила в утеплённых водолазках, да в брюках с классической стрелкой.

Швец досадно кашлянул и щёлкнул пальцами — цвет галстука приглушился, а бананы сменились на золотые закорючки, напоминающие худощавых улиток. Роза лишь ухмыльнулась. Прогоняя дурное наваждение, морщины заиграли на её лице, но через мгновение опять замерли. Старуха устало вздохнула и бросила на стол беспокойный мешочек.