Нити Крови и Шелка

I

Утро началось как всегда… с будильника. Он звенел отчаянно, создавая звон в ушах и гул в голове. Хаюн, сквозь сон понимая, что сегодня воскресенье, а значит будильник она не ставила и ей никуда не нужно идти, повернулась на другой бок, закинув вторую подушку на голову. Наверное, Джисон решил проверить как она после вчерашней попойки. Но что ему не спится? У Ли Хаюн законный, между прочим, вытруженный в течение недели переработок, выходной. И пусть Хан Джисон тоже отдыхает. Она перезвонит ему, когда проспится.

— Хаюн, отключи или ответь. Раздражает, — раздалось сонное хриплое мужское бормотание совсем рядом, заставившее окончательно проснуться.

Хаюн откинула подушку, осторожно, словно боясь оказаться застигнутой врасплох (куда уж больше), приоткрыла глаз, а затем резко распахнула оба, потому что не поверила тому, что предстало перед первым. Тем временем звонок прекратился сам, отчего воцарилась давящая тишина, в которой казалось, что даже моргание было слишком громким.

— Джисон? — осознавая, что совершенно без одежды, Хаюн потянула на себя одеяло, ошеломленно уставившись на лучшего друга, которого никак не должно было быть в её постели, тем более, как ей стало понятно по взгляду на его спину, тоже обнажённого. — Что ты здесь делаешь?

Джисон приоткрыл один глаз с немым вопросом: «Что значит «что»?». Действительно. Разве не видно? Спит. Вернее, спал, пока его не разбудили.

Но ни один из них не успел произнести и звука больше, как раздался новый звонок. Всё так же прикрываясь одеялом и прекрасно осознавая, что это её единственное укрытие от взгляда друга, Хаюн потянулась за телефоном. Принимая вызов, уселась поудобнее, подложив подушку и прислонившись к спинке кровати. На экране высветилось «мама», что в воскресное утро было очень неожиданным.

— Алло? Доброе утро, мам, — Хаюн едва не начала заикаться на последнем слове, потому что её взгляд направился на вторую половину кровати. Там всё ещё неизвестно по какой причине лежал её давний друг, сокурсник и «жилетка», подставляющий своё мужское плечо, когда её очередная «вечная любовь» или «это тот самый навсегда» оказывались вне зоны действия сети или игнорировали звонки и сообщения, показывая всем своим видом, что любовь не вечна и не навсегда. И этот самый друг смотрел на неё с лёгкой улыбкой на губах, а на его лице отпечатались складки от подушки, а подтянутое обнажённое тело… прикрывало одеяло, которое Хаюн чуть окончательно не стянула своими телодвижениями за телефоном.

Пытаясь вспомнить, что произошло прошлым вечером и как она напилась до беспамятства, что позволила лучшему другу, которого никогда не собиралась выводить из френдзоны, оказаться в собственной постели, Хаюн слушала, почти не вникая в то, что говорила ей мама. Монолог матери был коротким, по завершении которого Хаюн ответила:

— Хорошо, я постараюсь, — и повесила трубку.

— Ну, доброе утро, что ли? — Джисон подвинулся поближе, больше закрываясь одеялом, но тем самым почти касаясь Хаюн, отчего она почувствовала прилив жара к щекам.

— Д-доброе, — выдохнула она, сглотнула вдруг собравшийся в горле ком, но, придя в себя, быстро заговорила: — Почему ты здесь? — Джисон открыл было рот, но Хаюн не дала ничего сказать. Широко открыв глаза, словно осознание произошедшего ночью дошло до неё только что, продолжила: — Только не говори, что мы с тобой это… Того самого… Нет, не может быть… Мы же друзья, Джисон.

— Хорошо, не скажу, — усмехнулся он, потягиваясь, словно произошедшее для него было обыденным. — Теперь выгонишь меня? Прекратишь дружбу? — в последнем вопросе прозвучала горечь. Не дожидаясь ответа, Джисон выбрался из-под одеяла, абсолютно не стесняясь своей наготы, и направился в ванную. — Только душ приму, если ты не против.

— К-кон-нечно, п-прими, — внутренне отругав себя за дрожащий голос, произнесла Хаюн, не в состоянии оторвать взгляда от широкой мужской спины — ниже она старалась не смотреть, хотя подтянутые ягодицы так и просились, — пока дверь в ванную не закрылась.

И как теперь относиться к произошедшему? Как продолжить дружбу? Сделать вид, что ничего не было? Вести себя как раньше? А было ли что-то? Можно же считать, что не было, если она ничего не помнит? Эта мысль мелькнула в голове, и Хаюн с тоской осознала, что вряд ли получится.

Похмелье дало о себе знать звоном в ушах и треском в голове. Ахнув от боли, Хаюн встала, натянув на себя халат, и направилась на кухню, где в холодильнике должно было быть лекарство. Она, проверив наличие воды в чайнике, включила его. Достала яйца и бекон. Не может же она оставить друга без завтрака?

Бывало и раньше, что после пьяного вечера они оказывались либо у неё, либо в квартире Джисона, в зависимости от того, кто трезвее, чтобы внятно назвать адрес таксисту. Но никогда не просыпались в одной постели, а тем более без одежды.

Вчера они сидели у нее. Она снова жаловалась на свою жизнь, неудачную любовь (какую по счету?), сверхнагрузку на работе. Ей хотелось напиться вхлам. Что она и сделала, раз ничего не помнила. Вопрос «как теперь быть?» не переставал крутиться в голове, пока Хаюн готовила яичницу, нарезала овощи в салат и ожидала Джисона из ванной. Самой-то тоже хотелось побыстрее оказаться под освежающими струями воды.

— Хаюн, здесь нет полотенца, — донеслось из-за приоткрывшейся двери ванной.

Квартира-студия тем и прекрасна, что из любой точки помещения всё видно и слышно. И как Джисон мог быть таким равнодушным? Проснулся как ни в чём не бывало, поведение тоже было обычным. Может быть, для него произошедшее между ними ночью было неважно и только Хаюн пыталась найти в этом скрытый смысл?

— Сейчас, — ответила она, направившись к шкафу и достав два больших полотенца. — Ещё десять минут назад ты, не смущаясь, продефилировал в ванную, — попытавшись показать свое равнодушие, не смогла не подколоть она, протягивая полотенца сквозь щель, хотя сама понимала, что была не готова увидеть Джисона даже в одежде, а не только без неё.