Нити Пустоты. Ходящая

ПРОЛОГ: ВАЛЬС В НИКУДА

Бальный зал поместья Берстонов сиял. Тысячи свечей отражались в зеркалах, золотые канделябры свисали с расписного потолка, а паркет, натёртый до блеска, помнил шаги трёх поколений аристократов. Сегодня здесь праздновали рождение Лизз — младшей дочери Альберта Берстона, которая мирно сопела в белой люльке в углу, пока взрослые пили шампанское и делали вид, что помнят, зачем собрались.

В центре зала кружились двое.

Они двигались так, будто танцевали всю жизнь — что, впрочем, было недалеко от истины. Девушка в платье цвета звёздного неба, с русыми волосами, выбившимися из высокой причёски, и юноша в тёмно-синем камзоле, с лёгкой небритостью, которую он считал признаком мужественности, а его мать — поводом для публичной порки.

Клери Берстон и Генри Рейс.

Они не были влюблены. Им это говорили постоянно — матери, отцы, тётушки, кузины, даже дворецкий, который застал их однажды на крыше конюшни в полной уверенности, что они «что-то там делают» (они ели яблоки и спорили, умеют ли лошади мечтать). Но между ними была вещь почище романтики. Между ними было шестнадцать лет общей истории.

Истории, которая началась с икоты.

Шестнадцать лет назад

Годовалый Генри Рейс, краснощёкий и недовольный жизнью, восседал на руках у няньки и изучал мир с видом человека, которому недодали сладкого. Мир, впрочем, тоже не горел желанием знакомиться. Родители толкали его к другим детям, но Генри предпочитал кусать чужие пальцы и требовать, чтобы его отнесли обратно в кроватку.

И тогда ему показали её.

Свёрток. Белый, кружевной, с маленьким красным лицом и кулачками, сжатыми так сильно, будто их обладательница собиралась кого-то ударить. Младенец открыл глаза — серые, огромные, не по возрасту серьёзные — и уставился на мальчика.

Генри попытался отвернуться. Не получилось. Взгляд был сильнее. Он чувствовал, как этот маленький комок требовательности пронизывает его насквозь, оценивает, взвешивает и, кажется, присваивает.

Мальчишка напрягся. Чувствуя, что от него чего-то ждут, а он не понимает — чего, он сделал единственное, что пришло в голову.

Он икнул.

Громко. Внезапно. С лёгким подвыванием, которое заставило нянек вздрогнуть.

В свёртке что-то дрогнуло. Из красного надутого личика проступила улыбка — беззубая, мокрая, но до невозможности победительная.

Клери Берстон праздновала первую победу в своей жизни. Генри Рейс сдался. И с того дня они были неразлучны.

Теперь

— Твой отец, наверное, волнуется, — заметил Генри, когда они выскользнули из бального зала в полумрачный коридор.

Клери шла рядом, её пальцы касались его локтя — не потому что она нуждалась в опоре, а потому что так было привычно.

— Это не мой праздник, — ответила она. — Это праздник Лизз. Я здесь лишь декорация.

— Дорогая декорация, — поправил Генри с улыбкой, которая у него выходила кривоватой и от этого ещё более обаятельной.

Клери тихо фыркнула. Эта привычка — фыркать, когда он нёс чушь, — осталась у неё с детства. Как и привычка слушать его чушь с полуслова.

Они свернули в боковой проход. Свечи здесь горели реже, лунный свет проникал сквозь узкие окна, и коридор пах пылью и забытыми молитвами. Генри знал этот дом как свой — они с Клери облазили каждую комнату, каждый чердак и каждый подвал, в котором помещался хотя бы один сундук с потенциальными сокровищами.

Но туда, куда она вела его сейчас, он никогда не заходил.

— Я слышал, — сказал он, замедляя шаг, — твой отец и мой говорили о… союзе.

Клери остановилась. Обернулась. В полумраке её серые глаза казались почти чёрными, и в них было что-то новое — то, чего Генри не видел раньше.

— Я тоже слышала, — сказала она. — Мама рассказала, когда причёсывала меня перед балом. Знаешь, что я ответила?

— Что ты ещё слишком молода? Что хочешь увидеть мир? Что…

— Что я люблю тебя, — перебила она. — Но не так, как они хотят.

Генри замолчал. В далёкой тишине, где-то за стенами, капала вода — мерно, неумолимо, как тиканье часов, которые отсчитывали время, которого у них, возможно, оставалось не так много.

— Клери, — сказал он наконец, — я никогда не смогу стать твоим мужем. Не потому, что ты мне не дорога. А потому что дороже родной души у меня никого нет. А женятся — прости за цинизм — на тех, с кем хотят делить постель, а не детские воспоминания о разбитых коленках и украденных картах сокровищ.

Она рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, но этот смех сломал напряжение, повисшее между ними, как старая паутина.

— Ты всегда умел сказать так, что обижаться невозможно, — она взяла его за руку и повернулась к двери, обитой почерневшей медью. — Идём. Я хочу тебе кое-что показать.

— Что?

— Тайну.

Дверь со скрипом поддалась. Изнутри пахнуло холодом и чем-то ещё — неуловимым, чужим, электрическим. Воздух, которого не должно было быть в подземелье старого дома.

— Тайну, которую я храню с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. И которую пришло время рассказать.