Нити судьбы

12 глава.

Зара.

Утром проснувшись, я ощутила, что с душой что‑то не так. Как будто в груди поселился тяжёлый, тёмный камень — не горечь и не боль в привычном понимании, а груз, который не поддаётся словам. Я перевернулась на бок, стараясь понять, откуда это ощущение, но ответ не приходил. Телефон лежал рядом, холодный и молчаливый; сообщения, звонки — пустота. Надеялась, что это просто глупая паника, что кто‑то из ребят ещё спит, что у всех всё в порядке. Но пустота в телефоне казалась эхом, который отталкивал любую надежду.

Пока Сафия ещё спала, я спустилась вниз. Видела обычные утренние вещи: Алия аккуратно накрывала на стол, Лаура помогала, в доме пахло кофе и свежим хлебом. Казалось, мир вокруг идёт своим ритмом, а я стою в стороне и наблюдаю, как всё движется мимо меня. Я сказала, что никто не звонил. Лаура пожаловалась, что звонила Кариму — у него выключен телефон. Марат тоже молчал. Алия напомнила, что Азад утром сказал, что поедет и проверит. Всё логично, всё рационально, но внутри росло нечто иное — предчувствие, которое не объяснить.

Я снова посмотрела на телефон. Экран по‑прежнему пуст. Сердце начало стучать чаще, как будто пытаясь выбраться наружу. В животе появилось холодное онемение, руки слегка дрожали. Я пыталась сказать себе, что это суеверие, что я читаю знаки в пустоте, но мысли упрямо возвращались к худшему варианту, и я чувствовала, как мысли сжимаются в узкую полоску: если с ними что‑то случилось, я не смогу этого вынести.

После завтрака мы вышли во двор подышать. Воздух казался слишком ясным, слишком обычным — как будто мир спорил со мной. Я заметила машину, которая медленно въезжала через ворота. Азад вышел, шаги у него были тяжёлые. Он выглядел бледным, как будто вся кровь ушла из лица. Алия сразу подошла к нему, её голос звучал встревоженно: — Что случилось? Ты какой‑то бледный.

Азад посмотрел на меня, и в его взгляде было что‑то неуловимо плохое — не то, что можно объяснить словами, а то, что проникает прямо в кости.

Когда я спросила, есть ли новости, он молчал. Это молчание было как предуведомление грома: оно растянулось, и каждое мгновение становилось тяжелее. Я почувствовала, что всё внутренне дрожит — не только руки, но и стены, и пол, и воздух внутри меня. Слова пытались родиться, но застревали в горле, как комок. Я думала, что смогу скрыть страх, но голос предательски дрогнул: — Всё хорошо? — и сама удивилась, как эта фраза могла прозвучать такой жалкой попыткой контролировать ситуацию.

Когда Азад наконец сказал: — Мне сообщили, что там, где были парни, произошёл взрыв.

Мир сжался до размеров монеты и потом рассыпался. Сначала я ничего не услышала: звуки вокруг стали приглушёнными, как будто кто‑то опустил стекло между мной и миром. Сердце ударило так, что показалось, будто вылетит из груди. Холод прошёл по спине и отпустил место жару, который накрыл лицо, горло и глаза. В горле застрял вкус металла, будто кто‑то открыл мне доступ к самой горечи жизни.

Внутри началась сумасшедшая смесь состояний: от отказа верить до тупой, удушающей паники. Я видела перед собой лица — их лица — мелькали, как кадры в фильме: смех, гитара, разговоры до ночи, надежды и шутки. Каждый кадр удлинялся, словно сцены растянулись в замедленном движении, и в это же замедление вплеталась растущая горячая боль. Ноги стали ватными, и я почувствовала, как земля предательски уходит из‑под стоп; если бы не руки подруг, я бы упала.

Я пыталась вдохнуть, но вдох был неритмичным, прерывистым. Дыхание стало мелким, как будто через трубочку. Слышала собственное сердцебиение, громкое и дикое. Казалось, что все окружающие звуки — разговоры, тарелки, ветер — принадлежат другому миру, а я за стеклом, в котором трещина расширяется с каждым мигом. Попытка сосредоточиться на фактах — кто, где, можно ли туда ехать, что делать — проваливалась перед напором эмоций: гнев, бессилие, бессмысленная просьба о чуде.

Я увидела, как слёзы набежали на глаза — не большие, громкие рыдания, а тонкая, горячая дорожка, которая предательски предала мою попытку держаться. В голове вертелся один вопрос, который не прекращал удушать: почему они? Почему сейчас? Почему не позвонили? Но даже ответ не спасал бы; знание причины не убирало пустоты, не возвращало тех голосов и смеха, не лечило того камня в груди. Я чувствовала, как внутри меня образуется пустота, похожая на зияющую рану: болит, но болевая точка не даёт понять, что делать дальше.

Самое яркое ощущение — ощущение нечеловеческой невесомости и одновременного утяжеления: мне было тяжело думать, но ещё тяжелее было оставаться в неподвижности. Хотелось кричать, бить кулаком по земле, требовать объяснений, требовать справедливости — и, вместе с тем, желание просто заснуть и не просыпаться. Мозг бессильно метался между этими полюсами, пока тело само по себе не нашло опору — руку подруги, чей тепло‑землистый голос тянул меня назад в реальность.

Когда Азад произнёс слово "взрыв", оно упало на меня как плотная штукатурка: глухо, окончательно. В тот момент я перестала слышать детали вокруг — только собственный внутренний монолог, смешанный с эхом чужих слов. Всё вокруг стало блёклым и далеким. Я знала, что мир теперь другой; не сейчас, но навсегда. И первая мысль, которая пробилась сквозь шум, была не логичной и не конструктивной: я рвалась туда, туда, где были они, чтобы хоть прикоснуться, чтобы убедиться, что это не похороны, не финал. Но тело и разум не спешили подчиняться. Я стояла, сжимая в кулаке пустоту, и чувствовала, как камень в груди перестал быть просто предчувствием — он стал фактом, плотным и неодолимым.

Когда Алия встревоженно спросила: — Все же целы? Никто не пострадал?

Я почувствовала, как в груди снова сжалось. Надежда и страх сцепились в кулак. Казалось, что время растянулось: каждый звук, каждое слово разлеталось по комнате, но до меня доходило словно через ватный шум. Я вслушивалась в голос Азада, как в приговор.

— Они прибыли в больницу. Амира и Карима немного задело, но в целом сказали — хорошо.