Нити судьбы

Пролог. Когда не пришёл рассвет

Год назад.

Если бы у меня было немного больше времени, если бы я могла вернуться хотя бы на один вечер назад, я бы никогда не позволила себе задержаться на той глупой встрече с клиентом, которая, казалось, не имела никакого значения, ведь работа — всегда второстепенна, а он — мой главный, мой единственный смысл, моя крепость, моя тишина, мой смех и моё будущее. И тогда он не пошёл бы за мной в этот поздний час, не вышел бы на улицу навстречу, не оказался бы в том самом месте, где чужая ошибка, чужая безответственность и безразличие вырвали его из моей жизни, как будто вырвали сердце прямо из груди, оставив только пустоту, зияющую настолько глубоко, что кажется, будто внутри меня больше нет ни одной живой клетки.

Я стою и смотрю на гроб, на это безжизненное тело, в котором когда-то жил он — мой Егор, мой свет, мой смех, мои утренние кофе и наши споры о футболе, такие глупые, но такие живые, и я понимаю, что теперь это всё в прошлом, в каком-то далёком измерении, до которого я больше никогда не дотянусь. Я провожу рукой по животу, там, внутри, бьётся маленькая жизнь, наше чудо, и в этот момент меня разрывает от мысли, что он никогда не узнает, каким отцом мог бы быть, никогда не услышит первый крик, никогда не возьмёт этого малыша на руки, не скажет: «Это наше с тобой будущее, Анька». Мы были вместе шесть лет — долгих и счастливых, со всеми ссорами, примирениями, поездками и планами, и все они обрушились в один миг, как карточный домик, словно сама судьба решила отобрать у меня самое дорогое, лишив меня даже права на прощание.

Погода будто насмехалась надо мной: для апреля день был светлым, даже тёплым, нежный ветерок трогал ветви деревьев, и где-то пели птицы, как будто сама природа решила остаться слепой к моей боли. Внутри меня — только холод, невыносимый, ледяной, пронизывающий до костей. Я больше никогда не проснусь в его объятиях, не почувствую его дыхание на своей шее, не услышу, как он недовольно ворчит из-за разбросанных по квартире вещей или того, что я вечно забываю выключать свет. Больше не будет наших вечеров с пивом, когда мы обсуждали всё и ничего, когда смеялись над пустяками и строили планы на завтра. Теперь нет завтрашнего дня. Есть только сегодня, наполненное болью, и бесконечное «никогда».

Я не могу плакать, потому что слёзы уже высохли, я выплакала их все в ту ночь, когда узнала, что его больше нет. В груди стоит крик, громкий, разрывающий, но он застрял внутри, и от этого только тяжелее дышать. Его родители рыдают рядом, их руки дрожат, их лица искажены страданием, но я даже не нахожу слов, чтобы выразить соболезнования, потому что мои губы онемели, а сердце превратилось в камень. Я закрываю глаза, молю хоть на мгновение проснуться от кошмара, но он не проходит. Я всё ещё стою здесь, на кладбище, в этом чёрном платье, которое словно высасывает из меня последние силы, вокруг пахнет сырой землёй и смертью, и звуки молитвы, шорох венков, тихие всхлипы сливаются в одно сплошное серое эхо.

Я смотрю на надгробье: «Егор Николаевич Ласкутин» — всего двадцать четыре года, и всё. Такая короткая жизнь, словно чья-то злая насмешка, словно его существование оказалось лишь черновиком, который кто-то безжалостно вычеркнул. Я стою неподвижно, не в силах сделать шаг, не в силах отвести взгляд, не в силах даже прошептать, как сильно я его любила. И только когда чья-то ладонь ложится мне на плечо, я чувствую живое тепло. Я узнаю эту руку из тысячи.

— Анют… — мягко, осторожно, почти шёпотом, произносит Сашка.

Я поворачиваю голову и вижу в её глазах ту же боль, что и в моих. Там океан страха, отчаяния, воспоминаний, в которых мы обе вязнем, как в трясине. Её взгляд дрожит, и я понимаю: ради неё я должна быть сильной. Для неё мои слёзы — это её собственная рана, и я не имею права снова разбить её сердце. Четыре года назад я вытаскивала её из ночных кошмаров, собирала по осколкам её душу после истории с её сестрой-близнецом. Теперь она держит меня за руку, но я чувствую, что силы уходят, что земля уходит из-под ног.

— Всё хорошо, — лгут мои губы, хрипло, почти беззвучно.

— Ань, поехали к нам, — подходит Андрей, её муж. Его голос низкий, спокойный, будто он пытается оградить меня от всего этого серого ужаса. — Чарли и Грета ждут дома, а ещё увидишь Мирославу. Не стоит тебе оставаться одной.

Я смотрю на них — на эту странную, но удивительно гармоничную пару, и сердце замирает. Их любовь похожа на сказку: холодный, грубый, почти чудовище Андрей и светлая, лучистая, нежная Александра. Они будто созданы друг для друга, и рядом с ними я чувствую только пустоту — такую глубокую, что кажется, будто я сама стала тенью.

— Не надо, — прошу я, голос садится, превращаясь в шорох.

Если бы можно было, я бы прыгнула в гроб к Егору и осталась там навсегда, рядом с ним, чтобы не чувствовать больше этой раздирающей пустоты. Зачем жить, если жить — это значит каждый день просыпаться без него, каждый день помнить, что он больше не улыбнётся, не скажет: «Доброе утро, Анька», не прижмёт к себе, когда мне страшно. Но внутри меня есть жизнь. Наш ребёнок. Маленькое сердце, которое не увидит своего отца, которое никогда не узнает, как он любил. Ради него я должна жить, даже если это существование будет похожим на наказание.

— Я настаиваю, — твёрдо говорит Сашка, и в её голосе нет сомнений.

Я смотрю в её зелёные глаза, в которых, как любит выражаться Андрей, «в радужке прячется солнце», и в этих солнечных отблесках, отражающихся в стекле её очков, вижу собственное лицо, чужое, искажённое, неузнаваемое, словно это не я, а какая-то бледная тень, призрак, который ещё держится в этом мире, но уже не живёт. Я моргаю медленно, тяжело, будто ресницы стали свинцовыми, и в голове мучительно вспыхивает мысль — когда я в последний раз выглядела так ужасно, когда из моего лица исчезла красота, за которую когда-то меня так часто хвалил Егор, когда моя кожа, всегда имевшая тёплый, живой оттенок, перестала сиять, стала тусклой, болезненной, серой, когда мои глаза — обычно ярко-голубые, с той зелёной радужкой, которую он так любил — превратились в пустые провалы, в которых не осталось ни света, ни огня, ни желания жить.