Нити света

Глава 12

Я никогда не думала, что могу так быстро привыкнуть к новому месту. Деревня тёти Вали жила неторопливо, будто время здесь тянулось иначе, вязко, как густой мёд. С утра запах хлеба и дым из печей, днём — звон вёдер и смех ребятишек, вечером — покой, тишина и треск сверчков.

Я старалась влиться в этот ритм, делала всё, что делали остальные: помогала с огородом, мыла полы, таскала воду из колодца. Простые дела отвлекали. А ещё… они будто держали меня на поверхности, не давая утонуть в том странном чувстве пустоты, что жило где-то глубоко внутри.

Парень, что был со мной держался рядом. Он всегда был хмурый, немного резкий. Даже дети к нему тянулись, хотя он отмахивался и делал вид, что недоволен. А я видела, как он украдкой улыбается.

Но всё равно — что-то не отпускало.
Каждый вечер, сидя на крыльце, я чувствовала, будто кто-то зовёт меня по имени. Настоящему имени.

И однажды ночью я проснулась от странного света. Мои ладони… они светились. Лёгкое мерцание, жёлтое, как пламя свечи. Я испугалась, спрятала руки под одеяло, но от этого свет не исчез.

Встала, тихо вышла на улицу. Деревня спала. Только небо было живым — усыпанное звёздами, чёрное и бескрайнее. Я смотрела в него и чувствовала: вот оно, настоящее. Что-то внутри меня, что я забыла.

— Ада… — прошептало где-то в груди.

Я вздрогнула. Это было не снаружи, это было во мне.
Ада.
Моё имя.

Я прошептала его вслух — и всё внутри будто встало на место. Как ключ в замке.
И в ту же секунду — я услышала шаги.

— Ты тоже… помнишь? — Парень вышел из тени сарая. Его лицо было бледным, будто он не спал.

— Что? — я сжала ладони, пряча свет.

— Имя, — он смотрел прямо в глаза. — Меня зовут Миша. Я вспомнил.

Мы стояли напротив друг друга, и казалось, весь мир вокруг замер. Только сверчки трещали где-то в траве.

И я вдруг поняла: мы не потерянные. Мы не случайные.
Просто пока не знаем всей правды.

Вечером деревня пахла свежим хлебом и дымом костров. Я сидела на крыльце с кружкой чая — сладкого, с мёдом, и смотрела, как на улице фонарь то вспыхивает ярче, то гаснет, будто живёт своей жизнью. Наверное, это был ветер. Или я.

Миша вышел из дома позже. В руках — старое одеяло, которое тётя Валя выдала нам ещё в первый день. Он разложил его прямо на траве, под яблоней.
— Сядем? — спросил он, и голос его прозвучал неожиданно мягко.

Я кивнула, и мы устроились рядом. Над нами раскинулось небо, чёрное и глубокое, усыпанное звёздами так густо, что казалось — стоит протянуть руку, и пальцы упрямо зацепят свет.

— Тут всё какое-то… настоящее, — сказал Миша, откинувшись на траву. — Простое. Но живое. В городе я такого не чувствовал.

Я уловила его мысль — и улыбнулась.
— Может, потому что мы сами другие?

Он посмотрел на меня долго, внимательно. Глаза у него в темноте были как два отражённых огня — тёплые и опасные одновременно.

— Когда ты сказала своё имя… — он чуть улыбнулся. — У меня внутри что-то перевернулось. Всё стало… правильно.

Я сглотнула, отводя взгляд к небу. В груди у меня разливалось странное тепло — не от чая и не от ночи. От него.

— У тебя… глаза, — сказал он вдруг. — Они светятся.

Я вздрогнула. Он видел.

Но вместо страха — в его голосе звучало восхищение.
Я закрыла глаза, вдохнула глубже и позволила энергии выйти наружу. Тепло разлилось по телу, и когда я открыла глаза снова, мир вокруг стал иным: каждая травинка, каждый камень, даже дыхание Миши светились мягким свечением.

Я протянула руку, и между нами дрогнула тонкая нить — золотая, почти невидимая.

— Это… ты? — он осторожно коснулся её пальцами, и я почувствовала, как он тянет немного моей силы. Но не жадно, не как вор, а осторожно, будто боялся сломать что-то хрупкое.

— Это мы, — прошептала я.

Мир вокруг будто исчез. Остались только мы, тёплая трава, запах яблонь и эта тонкая нить, что связывала нас. Я впервые за долгое время не боялась своей силы. Потому что рядом был он.

И в тот момент я знала: даже если завтра мы снова всё забудем, даже если мир отвернётся, эта нить останется.

Я заметила это в самую обыденную минуту — когда сидела за деревянным столом у тёти Вали и нарезала хлеб. Обычная буханка, ещё тёплая, пахнущая пшеницей и печью. Миша сидел напротив, хмуро ковырял вилкой кашу. Я устало провела ладонью по корке хлеба, и вдруг почувствовала, как он стал мягче, как аромат усилился. Словно в моём прикосновении было что-то большее.

Я посмотрела на Мишу — он тоже почувствовал. В его глазах мелькнуло узнавание.

— Ты это сделала? — тихо спросил он, кивая на хлеб.

— Я… просто хотела, чтобы он был вкуснее, — пробормотала я, чуть смутившись.

Он протянул руку, осторожно накрыл мою ладонь своей. В этот момент я ощутила лёгкий ток — как если бы под кожей побежали золотые искры. Хлеб на столе засиял мягким светом и вдруг… покрылся корочкой, хрустящей, идеально ровной. Мы оба рассмеялись, хотя смех наш был больше нервным.

С того дня такие «мелочи» стали случаться всё чаще.

Когда я зажигала свечу — огонь вспыхивал сильнее, если Миша был рядом. Стоило нам спорить — чайник начинал сердито плескаться через край, словно вторил нашим голосам. А когда мы вместе смеялись, в воздухе рождались крошечные золотые искры, похожие на светлячков.

Мы начали проверять — будто играли.
— А если я прикоснусь вот так? — Миша взял меня за запястье, и свеча в углу сама собой загорелась.
— А если вот так? — я едва коснулась его плеча, и над нашими головами зашевелились яблоневые ветви, осыпав нас цветами, хотя был уже конец лета.

Эти игры были смешными и страшными одновременно. Мы чувствовали, что становимся связаны сильнее, чем должны были быть.

Однажды вечером, когда тётя Валя уже спала, мы вынесли одеяло во двор и легли прямо на траву. Небо было чистым, звёзды сияли так ярко, что казалось — они смотрят прямо на нас.