Нити света

Глава 15

Ада жила в деревне уже несколько дней и всё чаще ловила себя на том, что сердце её сжимается от странного чувства — будто за уютом и простотой здесь скрывалось что-то другое, чуждое, опасное.

Сначала ей казалось, что всё обыкновенно: люди занимаются делами, поля возделывают, у речки бельё стирают, у ворот скамейки стоят, где старухи судачат. Но чем пристальнее она смотрела, тем больше начинала замечать.

Река, например. Она текла не туда. Вода неслась вспять, будто возвращалась в своё истоки. Когда Ада впервые это поняла, её бросило в холодный пот. Она попыталась объяснить себе — мол, оптическая иллюзия, течение, может, особое… Но каждый раз, приходя к берегу, видела одно и то же: вода шла против привычного хода.

А ещё — церковь в центре села. Казалось бы, обычный храм, но стоило подойти ближе, становилось ясно: он слишком странный. Купола уходили вверх так высоко, что казались бесконечными, а крест на шпиле не имел привычной формы — он был похож на скрещённые ключи. Внутри не звучали молитвы, вместо икон на стенах висели картины, и лица на них были слишком живыми, будто следили за каждым, кто заходил внутрь.

Сами жители — на первый взгляд обычные. Но рядом с ними Ада чувствовала отчётливое «не то». Слишком ясные глаза, слишком правильные улыбки, слишком упорядоченные движения. В них не было той беспомощной хаотичности, что свойственна людям. Они жили так, словно каждое действие было давно прописано.

Тётя Валя, что приютила её, вообще выбивалась за грань понимания. Могла из одной ложки муки испечь целый таз горячих пирожков. Делала это спокойно, будто так и должно быть. «У нас свои секреты», — только улыбалась.

Однажды Ада случайно заглянула в свинарник. И там, среди визжащих поросят, увидела Валентину. Та стояла на четвереньках и ела прямо из корыта ту самую мешанку, что давала скотине. Увидев шок на лице Ады, лишь усмехнулась:
— А как иначе? Нужно знать, что ешь сам и что даёшь животине. Иначе доверия не будет.

Самое странное было другое. Иногда в разговорах Валя рассказывала о себе и своём муже… но не в прошедшем, а в будущем времени. Словно её жизнь ещё только должна произойти, словно она знала, что будет потом. Ада слушала и не понимала — это шутка, болезнь или здесь действительно время течёт так же странно, как река за околицей.

И чем дольше она оставалась в этой деревне, тем сильнее понимала: здесь всё построено по чужим законам. И главное — она не имела к ним никакого отношения.
Я сижу на лавочке у дома тёти Вали и, кажется, впервые позволяю себе по-настоящему рассмотреть деревню. Сначала она казалась мне такой обычной — деревянные избы, покосившиеся заборы, петухи, что будят чуть свет, и запах свежего хлеба по утрам. Но чем дольше я смотрю, тем явственней чувствую: здесь что-то не так.

Река, что протянулась через всё село, течёт… в обратную сторону. Вода будто не спешит к морю, а упрямо возвращается в свои истоки, словно перечёркивая привычные законы природы. Я попыталась объяснить себе это как-то логично, но внутри холодком пробежала мысль: *так не бывает*.

В центре возвышается церковь. Но не белая, не золотоглавая, как в городе. Эта церковь из тёмного, почти чёрного дерева, будто сама тьма впиталась в её стены. Колокола у неё без языка, и всё же в редкие минуты я клянусь, что слышу звон — протяжный, низкий, такой, что дрожь по спине.

Жители… на первый взгляд самые обычные. Мужики чинят крыши и колют дрова, женщины таскают воду, дети играют в пятнашки. Но если присмотреться — глаза. Взрослые глаза у детей. Улыбка — но будто наполовину. Разговоры простые, житейские, но в каждом слове чувствуется странная двойственность. Они смотрят на меня так, будто знают больше, чем говорят.

А тётя Валя… её дом словно центр всего. Она печёт пирожки не ведрами — тазами. Смешивает ложку муки, и через полчаса целая гора готова. Я однажды заглянула в её свинарник и застыла — Валентина стояла на четвереньках у корыта, вместе с поросятами, хрумкала мешанку. Увидела меня, усмехнулась, и спокойно объяснила:
— Нужно знать, что даёшь скотине, деточка. Если сама не съешь — и они не должны.

И ведь сказала так естественно, будто это нормально.

А ещё… Валины рассказы. Она может часами говорить о своём муже — только не в прошедшем, а в будущем времени. Будто он ещё ничего не прожил. «А вот через десять лет он пойдёт в лес и там встретит волка», — говорит она, и глаза её сияют. Я слушала и не понимала — шутка ли это, или правда.

Но самое страшное открытие пришло позже. Я заметила, что старики, которых мы видели в первый день, начали… молодеть. Спина распрямляется, морщины разглаживаются, волосы темнеют. Люди идут не к старости — а в обратную сторону. И никто, кроме меня, не считает это чудом. Здесь это закон.

Миша всё это время был рядом. Он молчал, смотрел на реку и хмурился.
— Ты заметила? — тихо спросил он, когда мы остались одни.
— Что?
— Что время здесь не твоё. Оно идёт против тебя.

Его голос прозвучал странно — будто с оттенком горечи и… знания. Я вдруг подумала: он слишком спокоен, будто всё это не удивляет его. Может, он знал больше, чем говорил?

Я сидела на лавке рядом с тётей Валей, грея ладони о чашку её густого сладкого чая. Вечер опускался на деревню. Казалось бы — всё так мирно: петухи замолкли, коровы дремали в хлевах, дымки тянулись из печных труб. Но внутри витало что-то тяжёлое, липкое, как туман, который не разгонит ни один ветер.

— Тётя Валя, — я не выдержала, — почему эта деревня такая… странная?

Она прищурилась, словно проверяя, готова ли я услышать ответ, и медленно отложила в сторону вязание. Её глаза в этот момент были не тёплыми и ласковыми, а колкими, как стёклышки льда.

— Потому что, деточка, — тихо сказала она, — это не деревня. Это мир. Точнее, промежуток между мирами. Чистилище.

Мурашки пробежали по спине.

— Люди сюда попадают не просто так. Только те, кто натворил много горя, много беды. Грешники. Но не те, что мелочами грешили, а те, чья жизнь была пропитана тьмой. Здесь нет радости. Здесь — расплата.