Нити жизни Макошь.

Глава 2.

Глава вторая — Под кровом земли и тревоги

---

Полдень ещё не настал, а солнце уже тяжело катилось по синему небу, будто и ему нелегко смотреть на то, что всколыхнулось в землях людских.

Ветра нет. Птицы смолкли. Даже кузнечики на краю поляны застыли, будто ждут — кто ступит первым на лесную тропу. И только она, босыми ногами в росяную траву, — идёт.

---

. Избушка у края

На краю леса, у старого каменного колодца, стояла избушка — перекошенная, с проваленной крышей, но всё ещё живая. Бревна, срубы, перекладины — тёмные от времени, трещины между брёвен забиты мхом. Под окном — корыта для кур, под стрехой — пучки полыни и зверобоя.

На лавке, прикрытой холщовой тряпицей, сидела старуха — космы седые, глаза слепые, но ясные. Подол её рубахи был весь в заплатах, на ногах лапти, перевязанные лозой. В руках — клубок серой пряжи.

— Уу-у, — протянула она вдруг, будто отвечая небу, — чу-ю я… не простая идёт.
— Кого опять выдумала, баба? — ворчливо раздалось из-за двери, и на крыльцо вышел старик — сухонький, согбенный, с деревянной посудиной в руках.
— Не выдумала. Душа идёт… светлая и страшная, как весенний разлив. Не людская.

И она, действительно, подошла. Тихо, почти неслышно, как ветер.
Усталая. Спутанная. С венком на голове, в белом сарафане, будто из сна явилась.

— Простите… — голос её был мягким, как вода. — Можно… напиться?

Старуха вскинулась:
— А ты кто ж такая, дитятко?
Она покачала головой.
— Не знаю…

Молчание. Только листья шепчутся за спиной.

Старик молча подошёл, снял крышку с колодца, зачерпнул ковш деревянный. Подал.

— Вот, пей. А потом сядь да отдохни. Видно ж — не с добра пришла.

---

Внутри избы

Изба была тесная, но тёплая. Пахло сухими травами, старым хлебом, берёзовой золой. В углу — печь, чёрная от копоти. Над ней — полати, покрытые шкурками. На стенах — обереги: соломенные кресты, лапти, веники с узлами, вбитые иглы в косяках, дохлый ёж в углу — "от глаза". Над дверью висел красный пояс.

— Вот тут и поживи, — сказал дед. — Поможешь нам малость. Баба совсем уж не видит, а я — руки не держат.

Баба пощупала её ладони, потом лицо.
— Кожа, как у детки… да в глазах — звёзды ледяные. Ты, может, и не наша вовсе, а то и с неба… да не скажем никому.

Она села на лавку, прижала к груди ковш, в котором ещё дрожала вода.
Почему я? Почему я здесь?..

---

Нечисть собирается

В чаще, на трясине, под корнями векового дуба, шевельнулся леший. Его лицо — из коры, мох вместо бороды, глаза — угли, что не гаснут.

Он встал, и вся чаша леса — звери, птицы, жуки — на миг смолкла.

— Зов слышали, братцы?.. — прохрипел он. — Сила ударила. Кости звенели.

Из камышей выплыла фигура — водяник, с кожей, как глина, и глазами рыбьими.

— Не я, — сказал. — И не наши. Глубже.
— Сильнее, — поддакнул из тени волколак, в человеческом обличии, но с глазами звериными.

На сучках повисли лешачихи — худые, длинношеие, с волосами до земли. Шепчутся:

— Не людская сила, но и не совсем божья…
— Макошь?..
— Не-е… Макошь бы громом пришла. Эта — как дождь ночной. Как слеза.
— Но нить… тянется. И к ней, и от неё…

— Поглядим, — сказал Леший. — Поглядим, не спеша. Не рвись, нечисть. Пока — смотри.

---

Тихий вечер у стариков

Вечером девушка — та, что не помнит себя — мыла руки над деревянной лоханью, вытиралась холщовой тряпкой.
Во дворе щипали траву куры, козёл лежал в тени, в загоне — старая корова. Всё — высохшее, тихое, настоящее.

Она наблюдала, как баба вяжет травы, как дед ставит коромысло у забора.

Внутренний голос:

> «Я ниоткуда.
Мне некуда идти.
Здесь есть крыша. Хлеб. Люди.
Может, пока поживу. Помогу. А там… вспомню. Или решу.
Но что-то внутри тянется, будто… я — не просто девушка.
Я — что-то больше. Только не знаю, что…»

Солнце село. На печи зашипел квас, дым тонкой нитью полз в окошко.
Она впервые за день улыбнулась. Совсем чуть.

И в ту же минуту, далеко в лесу, леший прошептал:
— Она смеётся… а у нас мороз по костям.
И нечисть — вся, и мелкая, и старая — замерла. Слушала. Чувствовала.
Богиня… но неведомая.