Нити жизни Макошь.

Глава 4.

Глава четвёртая.

Шепоты в узоре

Ночь в Златоверхе была густая, как квас после сбора. Луна висела низко, будто кто-то притянул её ближе, чтобы видеть, что творится на земле. Деревня спала неровно — кто ворочался, кто крестился, а кто и вовсе не ложился.

У избы Феси и Доброгоча пел сверчок под порогом, и на чердаке мурлыкала старая кошка. Лада лежала на лавке, завернувшись в овечий полог, и смотрела в потолок, где паутина казалась картой. Ей всё казалось, что эти нити где-то она уже видела, где-то... не на этом свете.

Сон не шёл.
Она вышла на крыльцо. Воздух был прохладный, свежий, и в нём таился запах зверя — не опасный, но... чужой. Где-то в лесу что-то топнуло. Кто-то зарычал, но тихо, как бы на пробу.

На другом краю деревни тень скользнула между сараями. Никто не заметил, кроме старого лешего, что сидел в развилке дуба, обмотав ногу мхом.

— Ну что ты, сила незваная… Ты, что ли, и есть она? — прошептал он, морща бородавчатый лоб. — Или обман? Лик девичий, а корни божественные... Ох, не ладно это...

Под дубом мелькнул хмурый силуэт — чёрный волк. Не обычный, а тот, что между мирами бегает. Склонил морду, выслушал, вздохнул и скрылся в сумраке. Чует зверь: скоро небо с землёй заспорит.

---

Наутро Феся вздохнула:

— Не могу я, внученька, больше на печь залезать, да в сундук лезть. Посмотри, там полотенце должно быть — старое, ещё от моей бабки.
Лада кивнула, поднялась на чердак. Там, под лапником и мешками с сушёными травами, нашла сундук, закованный в железо. Трескучий, тяжёлый.

Она приподняла крышку — и внутри, под выцветшим холстом, лежал полотняный отрез, ткань странная: грубая, но с тонкой вышивкой. Красные и чёрные нити, в узорах, что сами в глаза бросались — круги, птичьи лапки, солярные знаки и что-то ещё… что шевелилось.

Она коснулась пальцем — и еле слышно, будто в глубине уха, прошелестело:
— Помни...
— Помни...

Девушка отдёрнула руку, сердце забилось. Полотно покрылось инеем, будто дыхание зимы прошлось по нему.

Феся окликнула снизу:

— Нашла? Не бойся, это моя бабка вышивала, она при смерти бредила — всё твердило, что «нитки по судьбе шьют, а не по воле». Да никто не понял.

Лада принесла ткань вниз, свернула аккуратно.

— Можно я оставлю себе? — тихо спросила она.

— Ох, детка, да хоть на платье пускай пойдёт. Всё лучше, чем висеть в сундуке без дела.

---

В деревне тем временем было неспокойно.
Утром нашли перевёрнутый колодец — бревно, которым накрывали, лежало в стороне, рядом — следы. Не копытные, не человеческие. Кто-то говорил: домовой ушёл, обиделся, что его кашей забыли угостить. Другие — что это русалка на сушу вышла. Старая Хавра бормотала:
— Это лихо в деревню пришло. Ишь, вода уходит, как от сглаза…

Староста, красный как варёный рак, только усмехался:

— Глупость! Кому надо — тот воду сам себе нальёт. Домовой, ха! Дом у меня под замком!

Но дед Добрыйч покачал головой:

— Домового не обманешь. Где порядок нарушен — туда беда первая приходит.

---

Вечером Лада сидела у окна, держала ткань. Она перебирала пальцами вышивку, и в узорах начали проступать образы: женщина с длинной косой, держащая веретено, три девы у водоёма, волк с глазами как два огня, и — дерево. Великое дерево, корнями в земле, ветвями — в небе.

В голове звенело. Перед глазами — рябь.

Она не знала, что это.
Но где-то в глубине чувствовала: это её дом. И её память — не просто утеряна, она спрятана.

---

В ту же ночь, в лесу, на поляне у древнего капища, нечисть собиралась на совет.
Леший, волколак, болотница, кикимора, даже змей лесной пришёл — тяжёлый, ленивый, с глазами как янтарь. Сели вокруг костяного идола, что давно уже мхом порос.

— Кто-то пришёл, — прохрипела болотница. — Я чувствую, как болота гудят.
— Она не из здешних. Слово в ней и власть, — сказала кикимора. — Но пока не знает, кто есть.
— Не трогать? — усмехнулся волколак, с оскалом до ушей.
— Пока нет, — шепнул змей. — Если Макошь — тронем — и прахом станем.
— А если не она?
— Тогда узнаем позже. Но глупо не наблюдать. Слишком всё... живое стало.

И все согласились. Решили следить.

А в деревне девушка с забытым именем уже во сне шептала на незнакомом языке. Рядом на ткани узор расплёлся сам собой, в нём появилась птица с золотыми перьями и подпись под ней, которой никто в деревне прочесть бы не смог:

> Мати судьбы. Рука и веретено. Начало узора.