Нити жизни Макошь.

Глава 8.

Глава 8

Дом дрожал от дыхания ветра, как старик на исповеди. Лада зашторила окно льняным полотном и в полутьме разложила пучки трав. Рядом, на полатях, лежал незнакомец. Его дыхание было прерывистым, но уже без судорог, а лоб — горячий, как камень, что целый день грелся на солнце.

— Ты мне кто, витязь небесный? — прошептала она, сидя у изголовья. — Почему руки мои знают, как тебя спасать, а разум молчит, будто в воду ушёл?

Она приложила к груди воина тёплый настой — травы разварила с мёдом и корнем живокоста. Едва капли коснулись губ, он чуть шевельнул пальцами. Его волосы, золотые, как жнивьё, разметались по подушке. Даже в бессознательном он был красив, будто вышел с образа старого ведуна, который в детстве рассказывал ей сказки.

Домовой, с пыльной бородёнкой, вылез из-под печки и спрыгнул, сопя:

— Ох, девка, дело ты заварила. Мужик-то ладный, но гляжу — рожа не деревенская. Такой у нас долго не залежится.

— А ты, дедушка, не зуди, — усмехнулась Лада. — Помоги лучше, печь подкинь, да воды из корытца принеси.

— Ага! То я вам и носи, и пой, и воду тягай. Как в прежние времена, да? — бормотал он, но шустро подкидывал в печку сушёные берёзовые пеньки. — Эй, кикимора, не спишь ли там?

Из щели у окна проступил холодок, и голос — шепотный, болотный, как тина в распутицу:

— А зелье тебе с вёшенками мешать не пробовала? На ногу — живокость, под язык — зверобой, в грудь — соссюрея, а сверху мазь из лягушечьих яиц. Только свежих!

Лада скривилась:

— Где ж я тебе тут лягушек зимой найду, подруга?

— А это уж твоя забота, — зашептала кикимора, рассмеялась и исчезла в треске дров.

---

Наутро весь двор гудел. Не от шума, а от слухов.

— Видала? Война та ведьма к себе приволокла! — шептала Дуня, сноха старосты.
— Спала, небось, с чёртом, да во сне ей витязь приснился, вот и вышел наяву, — подхватила Марфа-горбатка.
— А в огороде у неё — красота! Капуста, как колёса у телеги, редька — с кулак. Чё ж это?

— Домовик у неё есть, вот что! — проворчал кто-то из мужиков. — Сам видел — ночью фонарик по лавке бегает.

Но особенно злился староста. Его имя — Захарий Плот, и был он тучен, рыжеват, и лоснился, как жареный поросёнок. Шёл по деревне в сафьяновых сапогах, дубинкой по забору постукивал. Всё, что было — считал своим. Лошадь — себе. Сено — на склад, «в общее дело». Налоги — к князю, да половина — в карман. Говорили, что у него на чердаке прячется пара золотых и бочонок мёду, а на чердаке — девка-простушка из соседнего села, что «работает» за жильё.

Когда Ивашка-сирота протянул руку через забор, чтоб яблоко сорвать — не украсть, а угостить больную мать, — староста выволок его на двор и избил плетью.

— Учись, подлец, закон чтить! Всё, что на земле — мне подвластно! — кричал, плюясь.

Лада увидела это и закричала:

— Ты бесовский человек, Захарий! Мальца за яблоко? Не стыдно?

Он замахнулся на неё, но дед Добрыйч встал между ними, хоть и с трудом:

— Ты мне руки не поднимай, паскуда. Раньше я был старостой, и в каждом дворе по корове стояло. А теперь только у тебя в хлеву жир да мёд, а дети — по крапиве бегают босыми.

Захарий замер. Лицо налилось багрянцем, он выругался и ушёл, но вечером сел за стол и стал писать челобитную князю:

> …в деревне Завражье завелась ведьма. Призывает тёмную силу, водится с нечистыми, по ночам ходит по воздуху, мужика с неба приволокла, крестьянам головы дурит. Не подчиняется власти, подбивает люд на бунт, ворует урожай у порядочных. Прошу прислать сотника с людьми, чтоб разобрался.

---

А в избе Лада снова сидела у воина. Он начинал приходить в себя. Губы его дернулись, веки дрогнули. И тут она вспомнила — отчётливо, ясно — как в детстве клала под язык траву-куницу, чтобы крик из души выгонять. Вспомнила слова на древнем, забытом языке.

Она шептала:

— Порча — долу. Душа — вверх. Тело — во здравии. Древо — в корень. Вода — в кровь. Лёгкий дух — в тебя. Восстань, витязь, на зов девы...

Её ладони светились слабым, но живым сиянием. Домовой хмыкнул:

— Вот и пошло, богинюшка. Не скрывайся — я ж вижу. Сила у тебя такая, что вёдра сами в колодце тонут, а сорняки из огорода бегут.

Лада улыбнулась сквозь слёзы.

— Я не знаю, кто я. Но если могу спасать — значит, надо.

А витязь — дрогнул плечами, и тихо прошептал:

— Свет... ты...

И снова заснул. Но теперь — спокойно, будто знал: рядом та, что воссоединяет, не разрушает.