Ниже бездны, выше облаков

3. Дима

Лопырев жил по-барски. Но и ему вечно чего-то не хватало. То одно клянчил, то другое. Хотя предки ему ни в чем не отказывали. Ну, или почти ни в чем. Иногда, жаловался он, отец его ни с того ни с сего «включал» жлоба и отказывал в самом элементарном. Но Эдик не сдавался и канючил до последнего, пока папаша не сдаст позиции. Бывало, это вожделенное «самое элементарное» сразу же надоедало и переходило ко мне в качестве презента. В те годы я не умел распознавать унизительное снисхождение и принимал подачки за подарки, да еще и радовался.

Мне вообще нравилось бывать у Лопыревых. Нравилась Эдика мать. Она, завидев меня, всегда премило улыбалась, угощала пирожками, которые, между прочим, пекла сама (если бы моя мать хоть раз что-нибудь состряпала, я бы, скорее, решил, что ее подменили).

А еще она повторяла: «Какое счастье, что у Эдички наконец-то появился друг. И я очень рада, что это ты, Дима».

Тут я, надо признаться, сильно недоумевал. Почему Эдик за меня держался, было как раз понятно – Стаса отвадил, и потом, когда уже учились, пару раз вступался, пока его в покое не оставили.

Я же на своей параллели был старше всех, кого – на год, кого – на два, а кого – чуть ли не на три (это моя беспечная мамаша в первый год набора забыла отдать меня в школу с ровесниками, хотя уверяла бабку, что намеренно отложила, типа «пусть отдохнет». А на следующий год, как раз перед первым сентября я заработал перелом голеностопа и три месяца скакал на одной ноге). Так что в школе я был переростком.

Хотя возраст здесь дело десятое – авторитет на одном «всех старше» не построишь. На Эдика, вон, и совсем мелюзга поначалу наезжала. Ну, ладно, школа не в счет. Самое большое, что ему там прилетало – это пара пинков, а от этого еще никто не умирал.

А вот от Стаса он страдал как никто. Пацаны рассказывали, тот его и в грязи заставлял на коленях ползать, и ботинки лизать и это еще не самое гадкое – Стас на всякие извращения был очень изобретателен. Так что понятно, с чего Эдик привязался ко мне. Я у него был словно защитный тотем. Только вот матери Эдика с чего радоваться? Лопырев, по его словам, от родителей всё скрывал. Наверняка, так оно и было. Иначе его мать сама бы этого Стаса давно натянула.

Так что ее восторги на мой счет были совершенно непонятны. И это притом, что мамаши других пацанов вечно на меня косились недовольно. Даже родители Кости Бахметьева, моего лучшего друга, постоянно накручивали: из плохой семьи, никакого воспитания, научит дурному. Хотя сами, бывало, усядутся всем скопом ужинать прямо из сковородки, чтобы тарелки потом не мыть. Ложки стучат, челюсти работают – в общем, дружный семейный ужин. Мне-то без разницы. А вот моя мать от такого зрелища точно бы опешила, как минимум. У нее на этот счет просто бзик был: вилки, ножи, салфеточки. Хотя дома чаще всего едой даже не пахло.

Раньше она работала официанткой в дорогущем ресторане – может, там нахваталась.

У Лопыревых, кстати, разводили те же церемонии. Зато когда мне доводилось сидеть с ними за одним столом, чувствовал себя вполне непринужденно. А мать Эдика ахала: «Ты ешь как культурный человек». Все бы ничего, только это «как» коробило. Но она хотя бы, одна из всех, нос от меня не воротила и даже, наоборот, всячески привечала.

А потом у Лопыревых пропали деньги. Нам уже тогда лет по двенадцать исполнилось. Сколько пропало, не знаю, но, наверное, прилично, если судить по масштабам скандала. И представили всё так: я пришел – деньги были, ушел – денег не стало.

Мать Эдика даже мысли не допускала, что я здесь ни при чем. Истерила, требовала, угрожала. Цеплялась на улице. Раззвонила на весь двор, что я их обокрал. Домой к нам ходила.

Правда, моя мать по части поругаться тоже не промах. Обложила ее таким выразительным матом, что та потерялась – хлопала глазами, разинув рот. Это уже школа рюмочной – там теперь мать зарабатывала на хлеб, и там язык матов был не то чтобы в чести, но, скажем так, в постоянном обиходе. И все же тогда «сделала» нас Лопырева. Придя в себя после серии «трехэтажных», она развернулась и заспешила прочь, бросив напоследок:

- А я вам еще одежду для Димы давала!

- Подумаешь, одежду она давала, - ничуть не смутилась мать. – Обноски какие-то.

- У вас и таких нет! – крикнула она, спускаясь по лестнице. - И не надо – вещи, может, и не совсем новые были, но зато фирменные.

Мать бы и дальше переругивалась – уже вошла в раж. Пришлось оттолкнуть ее и захлопнуть дверь.

- О каких вещах она говорила?

- Ай, да притащила как-то барахло, джинсы, куртку зимнюю. Сказала, тебе. Мол, ее лилипуту Эдичке, очень велико будет, а тебе – в самый раз. А там все ношенное, старое. Ты бы все равно носить не стал. Ну, конечно, Эдичке она бы новое купила, а нам старье отдать не стыдно…

- И где это барахло? – перебил я мать, пока она не присела на своего излюбленного конька – причитать какие все богатые жадные, и какая она обездоленная.

- В утиль унесла. В этот как его… комиссионку, по-старому…

- Секонд хэнд.

- Во-во. Да мне за это тряпье дали-то пшик. Говорю же, обноски.

- Так не надо было брать! – рявкнул я так, что она вздрогнула.

Можно было и не орать – какой смысл? Мать даже не понимала, как это унизительно. Я схватил пакет, пошвырял туда подарочки Эдика, по крайней мере, те, о которых вспомнил, взлетел, не дожидаясь лифта, на восьмой этаж, привесил пакет на ручку их двери, коротко звякнул и припустил вниз.

Надо сказать, сам Эдик в разгар событий во дворе не показывался. А мне как раз не терпелось с ним поговорить. На звонки он тоже не отвечал. Во что бы в итоге вылилась вся эта история – неизвестно. Выручил Костя Бахметьев. При чем додумался сам, я его не подговаривал. Подошел к Лопыревой, прикинулся наивным:

- У вас деньги пропали? А я знаю, кто их взял. Ваш Эдик и взял. Точно. Спрятал. Откуда знаю? Он сам мне сказал.

Ничего он, естественно, не знал, но попал в точку.