Ниже бездны, выше облаков

4. Дима

Этот случай, при всей своей мерзости, мою репутацию ничуть не подпортил. Даже, наоборот, в чем-то сыграл на руку. Все во дворе, вплоть до последней бабки, принялись сочувствовать, негодовать на счет Эдика и его мамаши, хотя не так давно сами фыркали в мою сторону. В общем, все устаканилось. Наступил мир.

Дома же становилось совсем в тягость. Мать все чаще возвращалась из своей рюмочной навеселе. А потом и в одиночку стала прикладываться. Под градусом делалась доброй и совестливой. Липла с мокрыми поцелуями и душными объятьями. Ворковала, что я у нее – красавчик и все девки будут мои. Винилась, что плохая мать – мало заботилась.

Покаянные речи постепенно перетекали в слезы. Слезы – в вой. Но меня ее излияния не пронимали, напротив, раздражали до не могу. Уходил в свою комнату. Дверь запирал на замок – специально врезал, иначе и там бы доставала. Мать выла долго, временами скреблась в дверь, звала «сынулей». Брр.

Иногда, наоборот, у нее случались приступы агрессии: «У-у, весь в отца пошел. Вылитый он! Как я его ненавижу! Всю жизнь вы мне испоганили».

Мой биологический папашка мало-мальски интересовал меня, может, лет до восьми. Выспрашивал у матери, у бабки. Про летчиков-космонавтов-капитанов дальнего плавания мне не врали. Сказали просто: «Свинтил за восемь месяцев до твоего рождения». Ну, свинтил и свинтил, и черт с ним. Но мать, видимо, никак не могла забыть обиду. Злилась, рыдала.

Я втыкал наушники и растворялся в гитарных запилах, рокоте ударников и божественных воплях фронтмена Muse, с удовольствием забывая о ничтожестве собственного бытия.

Иногда мать засыпала в неожиданных местах – на полу в ванной или под кухонным столом. Переносил ее на диван. Стягивал платье, пропахшее куревом и потом, укрывал пледом. Настоящее светопреставление начиналось, когда ей делалось дурно. Тут только успевай бегать с тазиком. Иногда такая канитель длилась по полночи. Наутро мать ничего не помнила. Спрашивала, что было. Отвечал: «Ничего». Так и жили.

***

В пятнадцать лет я переселился к бабушке – она убедила, что всем так будет лучше. Тоже не рай, конечно, но бабка хотя бы не пьянствовала и во многих вопросах была гораздо более продвинутой, чем мать. У нее и компьютер имелся, причем не слишком допотопный, Call of Duty, по крайней мере, тянул.

У матери же опять завелся новый хахаль. Где она подцепила его, замызганного и плюгавого, даже не спрашивал, но сразу понял, что эти двое прекрасно спелись и спились. И я там – третий лишний. Поначалу, правда, сомневался, правильно ли это – оставить мать совсем без присмотра, тем более когда поблизости вьется сомнительный тип. Но тип этот был матери явно по душе, а остальное она послала ко всем чертям.

С бабкой отношения сложились странные. С одной стороны, как я знал, она вообще была против моего рождения. Заставляла мать идти на аборт – той было всего шестнадцать. Та отказалась, не из материнских чувств, откуда им взяться, а назло. Насолить бабке, с которой у нее извечно были жесткие разногласия. Так что, получается, родился я назло... И потом бабка чуть что дребезжала: «А я говорила…».

С другой стороны, парадокс, конечно, но она действительно заботилась обо мне. Моталась к нам на другой конец города с набитыми сумками. И только ради меня – с матерью они враждовали и даже не разговаривали. По большому счету, бабка меня и кормила, и одевала, даже порой деньжат на карман подбрасывала. С моей-то мамашей можно было в два счета загнуться – она вообще на готовку забила.

После нашей тесной и обшарпанной двушки, бабкина трехкомнатная квартира казалась хоромами. Обстановочка, конечно, была так себе – здравствуй, СССР. Так что главной гордостью интерьера была югославская полированная стенка выпуска ранних восьмидесятых, половина которой отведена под книги, половина – под хрусталь.

Жилось с бабкой сытно, но скучно. Во-первых, она была сдвинута на порядке. А это: дома чисто до стерильности; руки мыть чуть ни каждые полчаса; на кровать не садиться и вообще ничего не трогать; завтрак, обед и ужин – строго по расписанию. Короче, тоска.

Во-вторых, она, отпахав лет сорок на кафедре истории, видела, точнее, хотела видеть и во мне будущего историка. Подсовывала «интересные» статейки, грузила массой ненужных фактов, а не находя отклика, разражалась пламенной речью, суть которой, если кратко: «История – это наше всё, человек без истории – никто».

В-третьих, она проявляла неуемный интерес к моим школьным успехам, которые были очень скромны. Мне, можно сказать, повезло, что бабка пребывала в неведении насчет прогулов, потому что и без того доводила нотациями до безумия.

Еще одно неудобство всплыло после переезда, о чем сразу как-то не думалось: добираться до школы стало далеко и неудобно. Сначала до остановки идти минут десять. Ладно, зимой, в морозец – пять. Потом стой, топчись, жди транспорт. И здесь уж как повезет, потому что утром желающих ехать – целая толпа. Все нервничают, на работу торопятся.

Я, может, в школу и не очень рвусь, но тоже неохота мерзнуть. А подойдет маршрутка, так на одно свободное место человек десять рвутся. Бабка заикнулась, было, о переводе поближе, но я так бурно и свирепо отреагировал, что больше на эту тему речь не заходила. До поры.

Сам не знаю, чего я так цеплялся за свою старую школу. Все эти неудобства терпел. Не безоблачно ведь было. С половиной учителей на ножах. Нет, понятно, все – свои, кругом – друзья, подруги. Вот только куда девались эти самые свои-друзья-подруги, когда понадобились? Но тут я сам, конечно, виноват – совершенно не умею в людях разбираться. И раз за разом – на одни и те же грабли. Словом, переходить в другую школу не хотел, но… вышло все иначе.

***

Инспекторша вздохнула, видать, поняла, что разговорить меня не получится.

- Зря ты, Дима, так замыкаешься. Ведь я тебе помочь хотела. Не из любопытства же спрашивала. Может, ты сегодня так себя ведешь из-за того, что произошло с тобой давно. Между прочим, всё, абсолютно всё закладывается в детстве…